Шапка

                                  

Назад

Неотправленное письмо

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

 

    Здравствуй, Аля!

   Вот я и уехал из столицы на юг и решил тебе написать и одновременно извиниться за долгое молчание, обусловленное неким досадным событием в моей жизни.
   До сих пор вспоминаю ту столичную осиротевшую классику, но в сравнении со здешней свободой ничто; ничто и в сравнении с шуршавшей юбками чертовкой – миндальной настойкой, только тогда распускавшейся и одновременно разнуздывавшейся, когда пространство, сотканное из ладана и пестроты сцены в виде матраса, наполнялось звуками; ничто не мешает вспомнить камешек или стайку камешков за окном одноэтажной времянки, которые в отблеске лун (почему-то всегда их было несколько) или света кухонного окна были похожи на черепашек, что подтверждала и глазеющая  из этого окна оранжевая рыбка, подвешенная на оранжевой вздевке, когда-то подаренная мне на двенадцатилетие тетей Ниной – ныне Аникой; ничто не заставит забыть те зеленые трепыхающиеся ворота на костлявых петлях, за которыми можно было увидеть меня пятилетнего, встречавшего гостей и предлагавшего им рисовать улыбки на желтых крышечках от майонеза, а сейчас в огромной толчее я не могу найти даже одну улыбку, даже одну майонезную шапочку, и в случайно мелькнувшем твоем сне я вдруг воображаю подавальщицу эля в большом букхэмском пабе, в котором играет никому неизвестная группа Sigma 6, и этого достаточно; чтобы догнать тебя бегущую и найти тебя спрятавшуюся, представляю тебе моих персонажей – стоит ли напоминать, что это в основном женщины. А что ты хотела? Я им говорил о тебе – они в восторге, только сами-то они стервы. Правда, одна погибла, у двух других полиандрический синдром, четвертая замужем, насколько я помню, за мной была когда-то, а остальных ты знаешь, во всяком случае, должна знать. Я иногда прогуливаюсь с ними по городищу, но за ними нужен глаз да глаз, растеряются, что я буду тогда делать. Так что сидят они в основном дома и у себя в мною созданном мирке, требуя иногда пивные застолья.
   Сейчас же рождается Рената, новый персонаж.  Какое воспитание будет, какие манеры – неизвестно. Известно только, что она любит путешествовать и выдумывать декорации. Мне так кажется, что она знает Караваджо, то есть знала, или все таки знает – запутался я во времени, а ей комфортно. Скоро она попадет в Сербию. Давай-ка, я ей скажу, чтобы она взяла тебя с собой. Говорил. Ей надо кто-то, кто выше ее, у кого можно чему-то научиться. Говорить то, что думаешь не велика ценность. Придется манеры прививать, сама не научится.
   Вот этим я и живу. Остальное вызывает ощущение временности и безысходности. Когда-то пустота многомиллионности давила на меня, плющило, играло мною, моим временем; время вроде ластилось ко мне, но я не уделял ему должного внимания, и оно обиделось и исчезло. И что мне делать?
   И я останавливаюсь, закрываю глаза и выдыхаю то вышенаписанное, и через некоторое время понимаю, что у нас самих трехфаланговый херъ в почете да пятирастровый червь рцы глубокоглагольную шляпу. Мы тут, конечно, на пальмах не сидим и мясистой гренадиллой не объедаемся, но сущего свет постигаем. И мы тоже тут у себя размышляем «о первопричинах яйца и курицы», выкраивая время между балами и раутами. А господин Тышкин высказал предположение, что первым был цыпленок. Мы хлопали! Он зарделся, пушок на подбородке свился в геликоприон. Недавно он у нас. Из Мышкина приехал, тут недалеко. Но кто такой Тышкин я вспомнить не могу, но явно не мой персонаж.
   А насчет Ренаты не беспокойся, она не пропадет. Нет, в Нови-Сад она не поехала или не поедет, ей в другую сторону. Я слышал, что она где-то прячется. Правда ли это?
   Да полно все о ней, да о ней. Как там Мария? Она совершенно случайно к тебе пришла тогда? Без уведомления? И ты приняла ее. Ты женщина благородная, ты не могла отказать, даже если была очень занята, я знаю. Ты пишешь, что абрикосового сада уже нет как два года – жаль, жаль. А женщина на воздушных шариках все на том же углу пяти улиц и все также предлагает разгадать фантазии Блейка? Ты удивлена? Это именно фантазии Блейка. Если ты ее увидишь, спроси. А сколько рук у этой женщины? Шучу я, конечно же, две.
   Я узнал, что у Марии есть знакомая, Ава. Как узнал? Сон приснился. Ты же прекрасно знаешь, что снится, то существует. Не мне тебе объяснять. Так вот, Ава выходит почему-то из погреба, а погреб добротный, с дубовой лестницей, перилами, как в мультфильме о русских богатырях, подходит к Марии, а Мария-то с тобой стоит (прости, что по-простому пишу, без выкрутасов, без нежностей, без всяких там оборотов и иносказаний, главное, чтобы понятно было, чтобы простой мужик али баба прочли и сказали: так оно-то явственно), волосы ее плакучей ивой ниспадают тебе аж до пояса, ты в кружевах. Подходит, значит, Ава к вам и говорит: Мария Михайловна, свет мой, так и говорит, спустимся со мной в погреб, хочу познакомить вас с Гекатой, отчество не расслышал, влиятельной дамой. Взяла Марию за руку и увела. Ты хотела было ее остановить, но они быстро исчезли в подземелье. Знаешь, когда они вернулись? Я-то не знаю, я сразу после этого проснулся, а тебе-то она снилась раньше, и сейчас ты там была, значит, знать должна. Напиши, как сведается что-либо, выбери время.
   Я ж по-французски боле не пишу и не изъясняюсь, мы не русские что ли, к чему нам их слова. Если честно, то немодно сейчас говорить их словами.
   Ты спросишь, а кто такая Мария? А ее тоже нет, и она тоже персонаж. Запутал я тебя. Не обращай на это внимание – я схожу с ума. Знаешь, как здорово сходить с ума и понимать это. Как здорово общаться со своими персонажами, задавать им вопросы и не получать ответы; рисовать дом без дверей или кролика без лап; извлекать звук из струн, висящих на вешалке; смеяться, глазея на клоуна в гробу; подмигивать замочной скважине. А ты часом не персонаж?
   Я недавно пригласил гостей на годовщину Невьянской башни – Пизанская осточертела, и только один из приглашенных был настоящим, и это был мой брат, мой двоюродный брат Петр. Утром роса, фонари, позже немыслимо теплый вечер, мы с Петром пересекаем площадь, на которой машиностроительный (ужасное слово) завод выставил свою продукцию. Сам Акинфий Демидов встречает нас, приехавший из Флоренции и согласившийся на роль исторического персонажа, но недопоказав даже свой кабинет в башне, неожиданно уезжает в Тулу, оставив за себя сына Григория, манишка которого напоминала орхидею. Но свернешь с площади в заулок, и будто фонари погасли зимним вечером – вокруг безмолвие, и только хруст снега под ногами, ежели зима на дворе. Так мы брели с Петром по уральской земле, пока нас не настиг рассвет, а рассвет на Урале густой да неторопливый. Вот такие видения меня посещают теперь.
   А долго не писал, потому как отныне ангедонией страдаю. Сейчас реже, а так почти год в лечебнице провел, у которой стены снаружи бледно-зеленого цвета, а внутри – грязно-белого. Расписать бы их пластилиновыми кубами красными да незамужними бабами толстыми, уже и красок купил да кистей сготовил, но в это время мимо проходил сторож в мятых портках и с седой небритостью, и снова все стало неинтересно. Я обособился, попытался что-то выкрикнуть, что-то яркое, хотя почему что-то – солнце, но вырвался только нечленораздельный шепот. Я лег на кровать и пролежал почитай год без малого, и за это время у меня исчезли многие вещи, события и явления: эмбрион любви, зеркальный карп, неравноценно выменянный на томик Гоголя, хрустальная балерина на мраморной подставке, подаренная юмористкой по фамилии Хрусталева, стеклянный муравей на пяти лапках, исчезли вырождение духа, мещанское благополучие, миндальная настойка, так многих напоившая, подобие друзей, звонивших только на день рождения, самовольное переодевание к ужину, поскольку прислуга уволилась или же ее вообще не существовало, как не существовало этого года, вернее всего, насыщенного событиями и людьми. И вправду, эта болезнь заставила меня проявлять безразличие и презрение, и поэтому я тебе не писал, не звонил и даже не представлял в фантазиях. Я выбрал в друзья персонажи, поселил у себя в мозгу, наделил характерами, разговаривал с ними, они отвечали мне, то есть я их слышал, будто бы они существовали наяву. Мне было так здорово, что я и не задумывался менять происходящее, и иногда выходя из этого состояния, я не хотел верить настоящему. Там была гармония, и в этом я уверял Клару, но она явно мне не верила, ну а что она могла сделать. Ей пришлось попасть в ад и иногда выкручиваться самой. Что с ней сейчас я не знаю, так как она до сих пор там, и я ее давно не навещал, то есть не снабжал действием, вернее всего, она до сих пор слушает тираду Люцифера и смотрит в его глаза, в которых разыгрывается безумие, и впервые ей становится страшно. Этот страх она попыталась передать мне, но я закрываю тетрадь, и все исчезает.
   И самое интересное, то есть одно из самых интересных последствий ангедонии, что у меня пропала положительная ностальгия, лишь положительная, отрицательную же вспоминаю с придыханием, привожу сам себе доводы, которые смягчают отрицательное и доводят его до положительного самообмана. Я вспомнил, как мальчишки, взрослее меня года на два-три, пнули кошку, что она летела метров двадцать, и сейчас я вспоминаю сам полет и наслаждаюсь им, хотя и воспринимаю этот поступок как жестокость; я вспомнил похороны соседа – дяди Паши, его лицо в сине-черных пятнах с такой четкостью, что акцентировал память на размерах и конфигурациях этих пятен, хотя до сих пор этот эпизод не хранился в моей голове; в положительных же воспоминаниях путал то время, то персону, то действие, то место, а то и сам эпизод. Против имен в своем телефонном справочнике, в которых был уверен, я поставил плюсики на всякий случай, а то, кто его знает, что всплывет из школьных лет или студенческой жизни.
   Я только помню одну единственную положительную эмоцию – и это одна единственная ночь с тобой и еще немного утра, осеннего утра. Тебе утром надо было уходить рано, но ты задержалась, ведь на улице еще было темно – спасибо осени! Ты прототип одного моего персонажа, но там ты меня бросаешь, то есть не принимаешь после долгой разлуки, хотя я к тебе возвращаться не собирался, но ты предложила, а через день отказала. Я как персонаж в тебе разочаровываюсь и по сюжету, не успевая влюбиться в другую бесчинницу, понимаю, что она меня уже разлюбила. Конец истории.
   Знаешь, Алечка – можно тебя так называть? – я понимаю, что никому не нужен такой человек, не умеющий получать удовольствие, потому и не писал тебе ранее. На прежней работе врачом мне работать нельзя, тем более на прежней должности главврача, во всяком случае, пока что. Медбратом сейчас служу в той же больнице, где работал, договорился. Возможно, года через два полностью выветрится эта болезнь, а если случится рецидив, то может остаться навсегда.
   Обратный адрес не пишу, дабы исключить возможность написать из жалости.

   Все-таки целую.
   Виктор.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.