Шапка

                                  

Назад

Небо

НЕБО

 

1

    Было слишком темно в подъезде, чтобы в глазок двери увидеть звонящего, жмущего уже в третий раз кнопку звонка.
– Кто там?
– Это сосед сверху, с третьего этажа. На ваш балкон упала кожура от банана… случайно… я выронил. Чтобы вы не подумали, что соседи сверху специально вам сбрасывают кожуру, я пришел сказать вам. Вот.
– Я поняла. Спасибо, что предупредили.
– Вы меня извините, – выдохнул Олег, глядя то на глазок, то поверх его, то еще куда-то и, одновременно напрягал слух, ожидая задверного гулкого ответа.
– Ничего, ничего, – произнес удаляющийся женский голос, принадлежащей соседке Оле, которая была уже вполоборота от двери и, преодолев еще пол-оборота, направилась на балкон в предполагаемые джунгли.
Она немного пренебрежительно взяла кожуру, интуитивно посмотрев наверх, как бы выражая недовольство и, запустила скальп банана в раковину через всю кухню; он шлепнулся о стену и опустился в виде парика на губку.
Оля прошла в кухню, закурила сигарету, о чем-то задумалась, посмотрела в окно, прищурившись зачем-то; за окном лето; потом – осень; вышла опять на балкон – уже прохладно; увидела опять банановую кожуру, целую единую связку от пяти-шести бананов и услышала звонок в дверь.
– Кто т….  – Это я сос…  – Прохо…  – Изви…
– Вы зачем кожуру носите на балкон? – поинтересовалась Ольга (Интересно же).
– Я ее сушу.
– ?!...:;..(-_-)…!?
– Просто так. Она приобретает интересные причудливые формы. Хотите банан?
– Нет. Хотите кофе?
– Да.
Так знакомятся соседи.
Она – Ольга Урман, красивая женщина лет тридцати, художник, фотограф. Предпочитает кофе, сигареты, арбуз, саперави, кинзу и мужчин, от которых можно сходить с ума.
В дальних уголках глаз пару саморазглаживающихся морщин, появляющихся после сна или бурной ночи.
Характера ненасытного, похожего на фиолетовый цвет, причудливого, игривого, иногда грубого, но заслуженно грубого. На правой руке выше локтя, с той стороны, где она соприкасается с грудной клеткой, если рука прижата к грудной клетке, родинка (это не имеет никакого значения для описываемых событий, просто родинка есть. Конечно, если бы это был детектив, и у Оли была бы сестра-близнец, у которой не было бы родинки, то это, может, сыграло бы какую-то роль в сюжете, но увы!). У нее еще было несколько чудесных доброкачественных изъянов, но пусть об этом расскажет ее муж или любовник, если, конечно, он (они) у нее есть.
За это время она уже сварила кофе и они с Олегом его пили, разбавляя эту церемонию ничегонезначащими вопросами-ответами.
Он стал иногда заходить к Ольге и, садясь в кресло, вздыхал и говорил: У вас хорошо! Заходил он чаще всего, когда возвращался домой, не поднимаясь в свою квартиру (Жена же дома, а как я объясню, что пошел к соседке, которая не замужем). Она и сама его приглашала то на кофе, то на пудинг, то на вскрытие кокоса. И рано или поздно, в конце концов, так или иначе, однажды, в один прекрасный день, точнее, утро, он, идя на работу, зашел к ней – одна морщинка уже успела разгладиться, вторая еще потягивалась, когда Оля, прищурившись, смотрела на Олега, а полы халата раскрывались – закулисье вдыхало вскользающий приятной прохлады воздух, раздались аплодисменты, премьера началась. Успех был громадный!

2

Юля, повернув из-за угла дома, увидела Олега, входящего в подъезд, но не стала уже окликать его – дома поздороваемся. Поднявшись на свой этаж, она дернула ручку двери, но дверь не поддавалась (Уже закрыл?). Она нажала кнопку звонка, но никто не открывал. Достала ключ и открыла дверь: Олега дома не было. Юля удивилась: куда как не домой мог пойти Олег, т.к. с соседями они не общались, ограничиваясь приветствиями – сухими и короткими. Может, он… – пыталась воссоздать декорации жена Олега, но ничего в голову не приходило, представление раз за разом заканчивалось провалом.
– Ладно, пойду сниму этот дурацкий лифчик, – подумала Юля почти вслух и включила телевизор.
Звонок в дверь заставил Юлю вздрогнуть, посмотреть на часы (прошло чуть больше трех часов после того, как она включила телевизор) и пойти в направлении двери.
– Привет! – скомкал Олег. – Я был у Дюльдина, рассказал ему все, он к тебе зайдет.
– Когда…
– Завтра.
–  …ты был у Дюльдина?
– А-а-а, только от него.
– А где он живет?
В Бутылочном переулке.
– Отлично! – вспыхнула жена. – Завтра он ко мне придет, и мы с ним побеседуем.
Ее бросило в холодный пот.
Почему он врет? А он же врет. Изменить мне он не может. Он же знает, что я его растерзаю. А что еще? Что, чтО, чТО, ЧТО?
Эх, Юля, Юля. Юлия Владимировна, Юлия Владимировна Замова. Привыкла ты командовать, привыкла принимать решения четко, быстро, безапелляционно, а сейчас в растерянности. Соберись.

– Можно к Вам? – прошелестел голос Скулыкина.
– А, заходи.
– Вызывали, Юлия Владимировна?
– Да, да. Минутку.
Немного схмурив брови, она что-то пишет. Задумывается. Почерк мелкий, приплюснутый, без бровей, с неоправданными большими вензелями у заглавных букв. Чернила черные.
– У меня к тебе, Скулыкин, личная просьба. Немного необычная. Ты же когда-то в комитетах работал? (Кивок). Муж… э… вроде… обма…
– Понял.
– Ты же его в лицо знаешь?
– Да, конечно.
– Это между нами.
– Понял, – вставая, выпотрошил Скулыкин чуть с придыхом.
Через три дня Скулыкин докладывал, что муж ее заходит к соседке, живущей под ними. Иногда даже днем. Потом поднимается домой.
Почерк становится размашистей, рвет бумагу, ручка бьется о клетки, о млечность.
– Юлия Владимировна, с вами все хорошо?
Ответа не последовало, последовал рык. Она встала, спрятала взгляд, оправила блузку, в коей был замурован пышный бюст, стукнула два раза ручкой по столу и выпалила, как можно спокойнее и вежливее:
– На сегодня все.

3

На улице слякоть, семенит бусенец; голуби редко и стремительно перелетают с чердака на чердак; никому не нужная в эту погоду реклама пестрит монохромным настроением; шлепки подошв.
И как раз в это время Юлия, представившись соседкой с пятого этажа, просит у Оли, допустим, большое блюдо, мол, ни у кого нет, а ей так нужно.
– Заходите.
Оля впускает соседку (Меня зовут, Надя) в темном пушистом халате и с такой же пушистой прической с рыжим отливом; дает ей блюдо; перебрасывается парой незапоминающихся фраз.
– Какие у вас чудесные фотографии везде висят. Можно посмотреть?
– Да. Проходите.
Юле непременно нужно попасть в спальню, в это лоно разврата; туда, где это смешение в основном и происходит. Ее бросает в жар.
– И в спальне у вас тоже фотографии? – выскуливает Юля.
– Да. И сама большая. Вот сюда, налево.
На весь потолок небо с облаками разной кудлатости и накрахмаленности. Все это под стеклом, и при небольшой освещенности воспроизводится эффект зеркала.
«Разбить это блюдо вдребезги что ли?» – в ярости думает Юлия Владимировна, поднимаясь к себе в квартиру. И вдруг ей приходит в голову мысль, которая затмевает все. В глазах появляется пелена, глаза стекленеют, руки дергаются, голова трясется, из уст вырываются бессвязные обрывки слов… Через пару дней она заносит блюдо соседке и говорит, как бы между прочим, Ольге: В аптеку иду, у меня приступы бывают, а лекарства нет, и показывает ей название лекарства, написанное на бумажке… и через несколько секунд имитирует приступ. Оля, сломя голову, бежит в аптеку и вызывает скорую помощь. Тем временем Ю.В. четко, быстро и уверенно делает все то, что задумала. Она идет в зал, берет плотные поролоновые подушки от дивана; затем направляется в спальню, кладет подушки на кровать одну на другую, залазит на них, достает отвертку (она взяла несколько разных отверток), снимает заглушку, где находится шуруп, держащий конструкцию неба по середине и откручивает его, но не полностью. Конструкция вся, состоящая из деревянных планок, слегка прогибается. Юля вставляет заглушку обратно, уносит подушки и ложится опять на то место, где ее оставила в беспамяти Оля. Когда Оля приходит, то ей уже как будто лучше.
– Ну и испугали вы меня. Но лекарство примите.
– Обязательно. Дайте мне воду.
Пока Оля идет за водой, Юля берет таблетку и прячет ее в карман, и делает вид, что таблетка у нее во рту. Она пьет воду, благодарит за блюдо, за лекарство и уходит.
До сих пор пелена с глаз не сошла.
Юля выслеживает, когда муж заходит к соседке и, выслушивая вздохи внизу, готовится к мести. Когда она слышит их в спальне, она залезает на стремянку и сбрасывает, заранее поднятую туда тридцатидвухкилограммовую гирю. От удара на нижнем этаже шуруп с крестовины вырывает, и небо осколками стекла и обрывками сини и облаков устремляется вниз.

4

Олега похоронили на Покров день. Как только засыпали могилу, пошел снег – первый. Все забудут о плаксивом проявлении в этот момент погоды, но об этом надо напомнить, хотя бы читателю. В том дело, что у Олега была странная (а почему странная?) привычка: когда шел первый снег, он всегда, независимо, где бы он не находился и с кем, не зависимо от времени суток, он выходил на улицу и пропадал минимум часов на пять-шесть. Может, и сейчас он выйдет посмотреть на первый снег? Схватится за завихрение воздуха, взбурлившегося во время поворота головы его друга Клима, и выскочит, и, долетев почти до облаков (легкая же душа-то), зацепится за мокрую бороду печального ветра, перехватившись уже внизу за рукав куртки позднеосеннего велосипедиста. А через часов пять-шесть опять нырнет в сумасшедшую темноту, обласкав скучающую плоть приятной прохладой закончившегося представления, где еще продолжались аплодисменты, и закулисье, взмахнув полами занавеса, прячет мелькнувшую, и чуть было не вышедшую на сцену Ольгу: она все-таки осталась жива, вкусив разочарование от неудавшегося дебюта, в котором ей отводилась главная роль. Еще с месяц она пыталась влетать на сцену, но в конце концов очнулась и, не обнаружив над собою неба, опять чуть было не коснулась паркета сцены. Средневековье бы пыталась обратить ее в ведьму и сжечь на костре, но и там бы ей повезло, т.к. она стала немощной, инвалидом, а значит, ее и так покарали, тем более присматривать за ней выразила желание… Юлия по причине того, что родственников у Ольги не было и, возможно, еще по какой-нибудь непонятной причине.
Через занавес первого снега яро, как сделанная для себя чача, пахли, вроде как небрежно разбросанные цветы на еще дышащем под белой полостью сладковатом черноземе. Церемония похорон растаяла вместе со снегом, оставшимся наскоро сшитом повойником только на холодных остовах кладбища.

5

Мрачнело. Навивая такое сгущение, чувство саспенса усиливалось. Не спасал ни коньяк, ни Ла-Сьота, ни командировки. Но ничего не происходило – это Юлию и пугало.
Не рассеивалось. Вина торчала осколком неба в ее теле. Рана кровоточила, когда она глядела на Олю в коляске. Она должна со временем научиться ходить, и память, возможно, вернется, – сказал врач.
Что ей делать? Неуверенность стала хозяйкой.
Будь, что будет, – как-то сказала сама себе Юлия, тем самым в первый раз в своей жизни не приняла четкого решения.
Светлело. Через полгода после описываемых событий мы увидим Юлию в подвенечном платье, в сносном настроении, с бокалом лениво шипящего шампанского и послевкусием, выражающимся выпячиванием нижней губы и сведением бровей к переносице, с женихом (в профиль) с почему-то растерянным взглядом (если смотреть в анфас), но добрыми и искренними глазами. Но эта фотография лежит где-то в гуще других малозначительных снимков, а большая, сляпанная по всем правилам свадебного фотоискусства висит в спальне над кроватью.
Распогодилось. Еще через какое-то время я вижу Ольгу, разговаривающую с мужем Юлии Владимировны; улыбающуюся (далеко не всегда); по правую руку на журнальном столике уже лежат сигареты; по лицу Игоря видно, что он пытается уговаривать Ольгу не курить (Но Юлия Владимировна разрешила же); дыма не видно; он целует ей руку …, но снимок прячется под покрывало, когда, как на ходулях, входит Юлия Вл.
Ольге возвращается только метрическая память: она помнит имя свое, дату рождения, имена родителей, друзей детства …, а потом, как ей рассказали, осколки оконного стекла … От друзей Ольги Юля постепенно избавилась, да и Ольга их не узнавала.
Сгущалось. Постепенно Оле возвращалась память. Онемелая левая часть тела мало-помалу начала приобретать чувствительность; она делала попытки вставать, потом немного ходить; разговаривать; ей стало легче. С Игорем она болтала без умолку, если на то была возможность у него; стали приходить друзья, знакомые, но о случившимся категорически говорить было запрещено и врачами, и психологами, и конечно Юлией Владимировной, да и сами они это понимали.
Юля злилась, и однажды вечером она сказала мужу, что они переезжают в другой город.
Гроза. Игорю не понравилось, что с ним не посоветовались, а только поставили в известность. Он выразил возмущение, но наткнулся на взрыв: его ослепило, отбросило ударной волной, раз пять-шесть перевернуло, он до кашля наглотался пыли, и, очнувшись, тихо и спокойно прошептал жене, что он не может с ней поехать по одной и единственной причине: Я люблю Олю! Теперь ослепило ее, разорвало на несколько частей (взрыв был огромной силы), сердце почти не билось, лицо обгорело, ноги подкосились, и обмякшее тело рухнуло.

6

В городе, где все это произошло, также весной прилетают птицы, как к себе домой; но это весной, а сейчас в конце южного жаркого лета город, обмахиваясь газетами, ладонями, как бы подзывая прохладу, расстегивая верхние пуговицы блузок и рубашек, вытирая пот с лоснящихся лбов и золотистых шей, прощался с одуревшей от казни Юлией, садящейся в вагон.
Небо с накрахмаленными воротничками миражной лазурью застыло и не двигалось с места даже тогда, когда поезд тронулся, даже тогда, когда перрон, нырнув в щебень, спроваживал провожающих; лишь тогда, когда и поле сменило чернолесье, появились тучи, и, нагнав поезд, долго еще сопровождали его, заставив где-то, неизвестно почему, упасть взгляду на засохшую банановую кожуру и возвратиться памяти, которой будет дан должный прием.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.