Шапка

                                  

Назад

Сестра

СЕСТРА

 

   В раннем детстве мы с сестрой бегали на речку только потому, что это запрещали родители. Я даже хотел утонуть назло родителям. Сестра была младше меня на три года. В детстве у нее были золотые волосы, потом бронзовые, в старости будут, наверное, серебряные – как медали в спорте, но гимнасткой она не стала – перелом одного из позвонков, запрет мамы, мое вседолампочество, которое впоследствии распространилось и на нее. Белое платье в горошек будет позже. Я посчитал – сто восемьдесят семь полных горошин, темно-синих. Позже будет и моя свадьба, на которой она переусердствует с шампанским. Сейчас же она в свои пять лет комментирует свои действия, перед тем как что-либо сделать:
   – Внимание! Я пошла выбрасывать мусор. Внимание! Выбрасывать.
   Или:
   – Я пошла на кухню. Внимание! За яблоком.
   Или:
   – Вы ушиблись, дорогая! – спрашивал папа, когда она, споткнувшись о куклу, разлеталась на части, и вот-вот готова была заплакать.
   – Нет, что вы. Внимание! Я просто учусь плавать.
   А я учусь во втором классе и пытаюсь делать уроки, но у меня, как всегда, это не получается или получается плохо, как и в институте.

   Слышал, тротуары в то время подметали имущие швейцары, когда выпадал снег, а женщина несла на спине огромный сноп хвороста, укутанный частично в яригу. И если поместить этот сноп в музей, останется ли он им или превратится в выдуманное произведение искусства? Чуть не забыл, в этих воспоминаниях еще был шарманщик, то есть шарманщица – возможно, единственная женщина в этой профессии, на шарманке которой «танцевала» белая мышка; женщина стояла на дне двора и туго вращала медную ручку, и поэтому мелодия иногда немного плыла, а иногда и вовсе прерывалась; на маленьких балкончиках умудрялось сушиться белье; а слово, предназначавшее соседу за столом в квартире на восьмом этаже дома-колодца иногда можно было расслышать в доме напротив, на третьем этаже. Откуда-то слышал о Петербурге середины XIX века, вот и решил поделиться.

   Когда сестра обижалась на меня, она выпячивала нижнюю губу и хмурилась, но через минуту нападала на меня с кулаками, я делал вид, что проиграл, и она поворачивалась к папе, улыбалась, мол, победа, и напоследок тыкала кулаком мне в бок. Я хотел ее поцеловать, но стеснялся. В детской у нас была двухъярусная кровать. Я спал на втором ярусе, но в то время мы говорили «этаж». Сестра постоянно пыталась занять мою негостеприимную кровать, впивалась в душки, отбивалась всеми холодными пятками, давая понять, что ее выдворение бесполезно, но я в то время никогда ей не уступал. На следующий день я ждал этого события и думал, что сам предложу ей второй ярус, но детская ненасытность силой, которую я мог применить тогда против сестры, овладевала мной, и я стаскивал ее вниз. Но иногда она затихала на несколько дней, видимо, обижаясь на меня. Я чувствовал некую неловкость, как мне кажется сейчас, но тогда силовое преимущество ненасытно радовало меня, а неловкость в ту пору мне была незнакома, во всяком случае, в этой ситуации. Я думаю как-нибудь попросить прощения у сестры за тот промежуток ее детства, но каждый раз откладываю, убеждая себя в том, что сейчас это неважно или смешно. Я понимаю, что она на меня за эти выходки не обижается, но потребность в прощении периодически возникает, хотя черствость по отношению к другим людям, появившаяся с рождением своих детей, постепенно нарастает вместе с нерешительностью как-нибудь завести разговор об этом и извинится, пусть и формально, за этот период детства. У меня иногда даже возникает чувство беспомощности и стыда, будто бы ударил женщину и продолжаю обращаться к ней на Вы.
   Сейчас у меня свои дети. Сын также старше сестры на три года. А вдруг Даниил также будет относиться к своей сестре Еве. Это не вопрос, ибо вопрос подразумевает ответ, а ответа-то нет. И я подумал, что никогда, никогда не воспринимал сестру всерьез, даже сейчас не воспринимаю. Не потому ли, что она остается в моем подсознании все время младше меня или она не доказала мне до сих пор свою значимость, не ту значимость, которая так ценят многие, в том числе и я, финансовую, а ту человеческую значимость, в которой я ни хрена не разбираюсь, но чувствую, что это она.
   Есть миллионы способов потерять время, но нет ни одного, чтобы вернуть. Я не звоню ей просто так (а мы живем в одном городе) поинтересоваться чем она живет – не как, а чем. А время бежит. Скоро и у нее будет ребенок. Зачем в детстве я перемешивал ее бисер и укутывал ее в одеяло, зная, что она боится замкнутого пространства? Я помню, как-то купил ей бисер, которого у нее не было, и хотел подарить на день рождения, но она на каникулах куда-то уехала (у нее день рождения в августе), а потом я забыл о нем и нашел случайно, когда она была взрослой и бисер ее уже не интересовал. Я стоял и смотрел на бисер как-то нелепо, и вспоминал то значение в то время, которое имели для нее эти цветные шарики; как она скрупулезно «лепила» ромашки, соединяла их и превращала в браслет, который при наших войнах бывало рассыпался по полу – она застывала с появляющимися слезами, и наступало временное перемирие, во время которого сестра надевала наушники, оставленные кем-то, кто перед этим ел сливочное масло, и погружалась в bossa nova Bob Conti, забывая обиды, а лет через десять вспоминая их с улыбкой – она говорила сама.
   И пока я предавался воспоминаниям, у нее родился Ян – короче имена только у корейцев. Это мне папа подсказал. И вообще этот рассказ пишет папа от моего имени, будто бы я пишу, мол, такой литературный ход, но я хочу вставить что-то от себя, например: женские руки обычно теплые – это у моей жены Горданы, у мамы еще, можно написать, что руки нежные, но так пишут все и это некий штамп. Если мы хотим что-то менять после Нового года, то надо менять все: страну, пластилиновую жену, протез, улыбку в конце, кровать, постель, каламбур, но, в крайнем случае, в мае – а почему именно с Нового года? Тоже штамп.
   – Гордана, где кружка со львом?
   – Кружка на подоконнике, лев в Африке.
   Какая шутница моя жена. Лев на кружке тоже штамп.

   Я полку повесил под углом градусов в двадцать, но сделал несколько бортиков поперек – жене так не понравилось, будто бы я ее уменьшил и поставил на эту полку, сестра на презентации покачала головой из стороны в сторону и вздохнула, а муж ее ушел в кладовку – слава богу, нашлась таковая – или вовсе домой – я еще не придумал. В общем, полка стала изгоем, на ней лежат под наклоном наполовину выдуманные предметы: то наручные часы, показывающие уже как десять минут начавшуюся мистику, то граненый простой карандаш, когда-то забытый почтальоншей в ярко-серой юбке, то пластилиновый ежик с иголками в виде сверл и отверток, то оранжевая квадратная тарелка с хлебными крошками, прикатившимися к краю, то миниатюрный Млечный путь, свернутый в трубочку, и всякий другой изысканный хлам, потому что серьезного или нужного на нее никто не клал.
   Еще была авоська с клубком гитарных струн, прозрачные елочные шары с ликерами внутри, грейпфрутовая голова женщины с банановыми волосами, но появились дети и фантазии мои оскудели, заменились любовью, заботой, конкурсами на звание самого лучшего папы; желание позвонить маме превратились в обязанности, и если бы сестра жила в другом городе, то обязанности бы удвоились; а позвонить бабушке и вовсе сошло на нет, не оттого ли, что ее наставления постепенно стали превращаться в нотации, а потом и нотации исчезли и превратились в жалобы и далее в просьбы, но одно я выслушал у нее, сказанное не в лоб, сказанное понемногу в каждом ее проповеди: береги чистоту помыслов. Я тогда к этому отнесся с надежно скрытой ухмылкой, мол, опять эти поученья, но дойдя до отцовства, но, еще не выкинув баловства из головы, уже тогда начал вспоминать эти слова, правда, пока не в полной мере осознавая их смысл.
   Все-таки прекрасное было время. Пахло весной, а значит, пахло ландышами, которые я как-то раз поставил на письменный стол и ждал, когда сестра их заметит.
   – Ой, ландыши! – заметила. – Смотри, ландыши! Кто их принес? Ты? Как пахнут! Правда, ты?
   А кода ложилась спать, поставила табуретку рядом с кроватью, на нее ландыши в баночке, обняла одеяло ногами и заснула. Снились ей кошки, голые кошки, как-то был сосредоточен сон на то, что они были голые, она пыталась их поймать, чтобы надеть на них что-нибудь, но они выскальзывали из рук. Потом появляется туман, поле, трава и много ландышей, растущих прямо букетами. Она откидывает руку в сторону прямо на табуретку и просыпается. Уже утро. Я сверху спрашиваю, что ей снилось, она отвечает, совсем ничего, сегодня ничего, и я бросаю в нее подушку. Она встает, убирает банку с ландышами на стол, берет подушку и бросает в меня – так часто у нас начиналось утро в выходные.
   – Скоро блины, – слышим мы голос мамы.
   Сестра берет ландыши и бежит показывать маме.
   – Мама, мама, … – и голос смешивается с урчанием сковородки.
   – Ландыши, хорошо. Давайте, одевайтесь, умывайтесь и за стол, а то мне надо убегать…
   – Дела?
   – Да. Приду завтра, котлеты и борщ в холодильнике, холодильник в кухне. Предпоследний блин, потом последний, первый отдать воронам, и я улетела.
   Мама, как я думал тогда, умела летать.
   Я заходил на кухню, доставал за банкой с какой-то крупой на верхней полке навесного шкафа кухонного гарнитура спрятанные конфеты, одну давал сестре, накладывал блины на тарелку и уходил в зал, включал телевизор и ел блины с конфетами, а через минуту влетала сестра с тарелкой блинов, сгущенкой, колбасой и яблоком.
   Когда мама пришла, я уменьшил себя и сестру и мы спрятались под диван. Мама искала нас, а мы смеялись, закрывая рот ладонью. Как мне нравилось воображать, будто бы я умею делать такие фокусы, но сестре я не рассказывал, как я это делал. Она дулась, и когда хотела стать маленькой, как делал это я, начинала плакать, думая, что плач сделает ее таковой и унесет в раннее детство – ведь там она просто заливалась слезами, изредка мешая мне спать.
   В эту раннюю минуту, когда я пишу это нахлынувшее признание, начинают гаснуть назойливые фонари и бездушная реклама, а катание в Б-ом парке только начинается, и начинается со старушки на взрослом трехколесном велосипеде какой-то французской марки, название которой почти полностью стерлось, оставив для кого-то загадку, а для кого-то безразличие, и заканчивается глубоким вечером студентом в бордовых роликах, но я его позднее появление проигнорирую, ибо до вечера еще далеко, тем более до глубокого, и он на время исчезает не только с моего воображения, но и с самого парка, возвращая меня к спутанному признанию. Да, детство властвует нами и часто не успевает привить интерес к жизни, объяснить, что именно он определяет твое желаемое будущее, хотя часто бывает, что будущее проявляет интерес только имущественный, что тоже довольно таки забавно и затягивает по уши, возвращая нас в эпоху неолита.
   А еще я придумывал для нее сны. В них я всегда ей помогал, выполнял все ее просьбы, исполнял все капризы, укладывал спать, кормил мороженым, даже книжки читал ей (на самом деле я просто смотрел в книгу и сочинял на ходу новую сказку, так как читал я еще плохо даже в сказке). Иногда она мне начинала рассказывать сон, а я продолжал, она удивлялась:
   – А откуда ты знаешь?
   Когда я стал взрослым, у меня перестали получаться эти детские забавы. А как сейчас хочется увидеть ее сны и исполнить ее желания, но сейчас мне самому не удается иногда осуществить свои житейские намерения, не говоря о снах; уменьшится и поиграть с детьми в их игры; попытаться найти себя взрослого еще в детстве, поговорить, разочароваться и снова впасть в детство; защитить сестру от кого-то или чего-то или просто обнять и поцеловать, но где набраться смелости и особенно любви, уже полностью отданной жене и детям?

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.