Шапка

                                  

Назад

Спаситель, еле видимый разумом

СПАСИТЕЛЬ, ЕЛЕ ВИДИМЫЙ РАЗУМОМ

 

    Полируя невымышленное воображение миниатюрной подушечкой, смазанной специальным раствором, приготовленным из коры гуазары, ему думалось о своем рождении как о бестолковом процессе появления на этот бесстыже-бренный свет. Может, и вовсе не рождаться? – но он родился, и внутриутробные мысли создали для него оболочку неприкосновенности в моменты сексуальных переживаний, высвобождающих фаллическую улыбку при неудачах. А родившись, он боялся умереть, и свой страх он мастурбировал в картины, превращая далекую жизнь в палимпсест, в первозданном слое которого скрывалось хладнокровие детской реальности, являющейся противовесом сна.
О, великий! прости мне эту изморось слов, где она, сотканная иллюзиями, размыла твою раннюю сангину, превратив ее в необдуманный скачок кисти. Ты был навеян ветром гладкого внутри и вольного снаружи моря и брошен в сон, в котором и остался, выплескивая сублимированное молоко и пароксизм неосознанной жестокости на полотна. Молоко не портилось, а утраченный рай оказался на замке. Вдали – жизненный пир под чужим именем, но с короной на голове; вдали – эксгибиционистские аудиенции и поставленные вертикально моря, чьи отростки, опирающиеся на костыли, принимают форму жидких стрелок; вдали – зеркало, встречающееся повсюду, мутные глаза которого манят вдаль липким взглядом близнеца; вдали – борьба с боязнью ослепнуть, не после того ли, как пнул однажды ногой слепого: захотел ли увидеть страх в глазах? – так вот почему их нет на твоих полотнах; вдали – дали, умывающиеся тенью вселенной, в которой бродит женщина с инеем на пупке в момент рождения; вдали – сон, сидящий в кресле на пупырышках расплывчатой паранойи, а рядом – вывернутая наизнанку палитра, застывшая в твоей прозрачно-согнутой руке, свисающей с неба; вдали – силуэтообразные рамки, пытающиеся принять форму параллелограмма во время поедания им мягкого рояля, набитого улыбающимися скелетами и облаками; вдали – мужчина в цветных штанах, удерживающий их рукой кондукторши, которая вскоре будет женой твоего незнакомого друга; вдали – изображение номера страницы в сюрреалистических тонах будущего столетия до нашей эры; вдали – ты, соскребающий слой за слоем свою будущую жизнь и пытающийся найти свое начало, – объясняешь миру свое предназначение постоянной незаконченностью и бесконечностью полиморфных фантазий…
И все-таки он родился, расколов пустыню  каплей крови, и наблюдавший за этим мир укутал небом его прозрачное тело. Много позже, три этих послеутробных цвета будут основными в его сетчатке полотен, из которых будет вырываться собственная идентичность.
«Не в цветении ли сакуры совершенство», – утвердительно спросили бы японцы. А я – «безумный орган», как выразился бы пишущий обо мне автор (может быть, еще выразится), вижу эту красоту в подсознательном движении. Мало увидеть и сотворить красоту, ее надо привести в движение, именно в движении видится совершенство. Почему некоторые картины обречены, хотя написаны искусно и по всем правилам мастерства, а другие живы до сих пор? Потому что о шедевре нельзя сказать, что он закончен: его заканчивает наш взгляд и каждый раз по-иному.
Он прав. В его картинах закладывалось движение, в некоторых случаях жуткое, как потом выяснялось, когда, изображая своих друзей на полотнах, он подсознательно вживлял в них элементы преждевременной смерти.
Он, сумеречно изображая палку, наряжал ее мотыльками воздуха, которые, словно мыльные пузыри, взрывались, и, идя навстречу условно движущимся мыслям, плавно раздвигали свои вертикальные губки; ветерок убаюкивающе крепил силу воображения, иногда охлаждая любопытно движущуюся мысль; мазок, превращаясь в молочную эфемерность, застывал – далее взгляд делал свое открытие, передавая слабое волнение телу, и весь процесс повторялся снова, но уже вне полотна. А помните гигантские цветы, которые он сажал на асфальте: даже ангел, вымученный запахами их обнаженности, не знал, что делать, как вести себя; он забивался в нижний левый угол картины и ждал, вонзая взгляд, словно стрелы, в тело виолончели, чей смычок плавно скользил по нервам цветка, а часы, не отставая, двигались за временем, представив этот же сюжет через двадцать лет как несвершившийся. Это привело к тому, что цветы, превратившись накануне ид в чудовищ, пожирали облака, чья незащищенность провоцировала их; а снег, вдруг появившийся в другом углу, размягчал и прилизывал волосы девушки, державшей эти ласково-хищные цветы. Этим мистификациям, как бесконечности, не было конца, и рука ангела синхронно с рукой художника пыталась пресуществить их в образы, свободные от реальности. Никогда еще конструкции мысли вот так просто не выдвигали ящики с идеями, в которых копошились муравьи, изображая из себя охранников или псевдомастеров, фильтрующих пробуждение; не касалась мысль и посторонних предметов, и горящего жирафа, не подступала она и к толкованиям смысла невидящим, рожденного полусонной кистью, не замечала и выходки оливковой натурщицы, заполняющей фаршированное разумом атавистическое пространство.
Моя любовь к живописи основана не на умении рисовать, а на умении видеть. Пишущий обо мне втор, как плачущая мышь, чувствует меня, но не полностью (а собственно, полностью и невозможно), ведь он не может залезть ко мне в душу, а дополнять словами то, что я выразил с помощью кисти… – да это мучительная вивисекция, еще и с подробным изложением происходящего.
А что тебе, собственно, не нравится? Ты пытаешься писать о полусумасшедшем художнике, низвергающем иррациональные фантазии на холст, в рассредоточенных мыслях которого, возможно, есть талант, он же еще и помогает тебе понять, расчерчивая твой взгляд на квадраты, истонченную, вибрирующую от комариного выдоха, квинтэссенцию происходящего.
Между тем наступала весна. По младенческим проталинам переливались ручейки, смешно журча. Тургеневскими платьями вырисовывались островки подтаявшего снега, подпоясанные прошлогодними ветками. Деревья, смахнувшие когда-то пушистый и веселый снег с веток, украшали их листочками, смазливо пахнущими внутриутробным раем почек, где и пребывал теперь наш убогий художник, не желающий просыпаться и пресыщать себя канонами фаллически улыбающегося мира.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.