Шапка

                                  

Назад

Рыжики

РЫЖИКИ

 

   Это лето на всем его протяжении редко можно было бы обогатить положительными эпитетами, поэтому определим его как бледное.
   Сейчас вспоминаю, что у нее было длинное каре, волосы прямые кирпично-рыжего цвета и приятно-допустимой пухлости тело, остальное стерлось из памяти, в том числе и имя.
   Я познакомился с ней в поезде, выезжая из Чимги.
   У нас было одно купе. У нее верхняя полка, у меня – нижняя. С ней ехала подруга, спрятав такие же рыжие волосы, но с более темным оттенком в тугой короткий хвостик, но она сходила в Тырковке поздним вечером.
   Как только поезд тронулся, они достали провизию и бутылку бренди, пригласив меня присоединиться к ним. Съестное я с собой не брал, рассчитывал что-нибудь приобретать на остановках, так что я хотел было отказаться, придумав причину, но они опередили меня:
   – Все равно нам всего этого не съесть… и не выпить, – сказали они, рассмеялись и достали еще одну бутылку бренди.
   Она открыла одну из банок, и наружу вырвался свежий аромат грибов и заполнил все купе.
   – Это рыжики, перед отъездом пожарила, – сказала она, выставив большой палец вверх.
   Грибы единственный продукт, запах которых остается у меня в памяти почти вечно вместе со зрительными образами на тот момент, т.е. с той обстановкой, где это происходило, и с теми людьми, каковые там были. Я, например, до сих пор помню, как бабушка пожарила подберезовики, которые мы с ней насобирали недалеко от околотка, а мне было тогда года четыре; я запомнил чахлый цвет тарелок с голубым парусником посередине и почему-то красными волнами; вилку-трезубец, единственным держателем оной был я; настенные кривоугольные, похоже самодельные, полосатые (голубое и белое) часы, за день отстающие ровно на минуту и показывающие тогда без двенадцати пять, а так как сверялись и подводились ровно через неделю, с воскресенья на понедельник, то по ним можно было определить день недели, сверяя с точными часами; тряпичную подстилку серо-красного цвета на деревянной лавке; и одну серебряную серьгу (другая где-то запропастилась, шут ее знает, ты под кроватью посмотри, мож, там, мне туда уж не залезть-то, шваброй шарила, ничего не нашла) в бабушкином ухе с маленьким гладким красным камушком. Единственное условие, выставляемое эйдетической памятью, чтобы запах был волнующим, каковой он и был сейчас. Но подружка ее вдруг попросила меня выйти на пару минут, и по возвращении запах растворился в запахе апельсина, который она с идиотской улыбкой, зафиксировавшейся в памяти еще до ухода, смачно уплетала, издавая изредка иллитерат, условно похожий на однослоговое мычание, оборванное мясником.
   Сев за стол, мы, должно полагать, говорили о многом и о ни о чем. Я смотрел на нее украдкой или очень редко, больше в окно и на подругу с ее идиотской улыбкой. Она что-то говорила, но громкость была выключена, и губы ее бесшумно смыкались и размыкались, мне этого хватало неизвестно почему.
– Вы меня не слушаете, – безмолвно говорила она.
   Я улыбался и что-то отвечал, как мне казалось.
   Это была прелюдия, это была поэзия, а когда ее подруга вышла в Тырковке, она, взглянула на меня искристыми с охальным прищуром глазами, и началась верная себе проза с древнейшим, но не стареющим сюжетом и образцовым концом, началом которой стала ее нерешительность, перед тем, как сбросить бретельку бюстгальтера с плеча в невесомость.
   В дверь стучались, пытаясь подселить к нам пассажиров, нестерпимо колотились на всех станциях, ябедничали тем, кто приходил и грозил высадкой в кишащее сочной мякиной ночное, бескрайнее поле и снова колотил, вновь и вновь пытаясь проникнуть в наш незащищенный одеждами мир. И это был не рассказ какой-нибудь, даже не повесть, это был роман, от которого нельзя было оторваться.
   Она вышла на одну станцию раньше, чем я, не успев или не захотев написать свой адрес, но свернув губки в кружочек, все-таки помахала напоследок рукой. Я видел, как она пошла в сторону леса.
   Через время, которое необходимо, чтобы наступила томление по прошлому, пусть и недавнему, я поехал в поселок, который располагался на той станции, где она сошла. Я стучался в каждый дом: кто-то говорил, что та, которую вы ищите, здесь не живет, кто-то – что она переехала, я спрашивал: куда? – они отвечали: в…, – Куда в…? – спрашивал с надеждой я. – Просто в… и все, кто-то угрюмо и зло говорил, что она умерла, видя меня уже в третий раз или больше, кто-то приглашал попить чайку или молочного самогону, кто-то давал мне тумаков, кто-то затаскивал на толстые перины с шестью подушками, сложенными поутру безупречно вертикально, кто-то говорил, что она ждала кого-то, а, не дождавшись, вышла замуж, и теперь живет в хрустальном дворце за тридесять земель отсюда, кто-то – что она просто ушла в лес.
   С бестолковой пустотой – чуть тронь и сдуется – я побрел обратно. Катающееся по верхушкам сосен солнце светило старательно, но уже с ленцой. Проходя через лес, я увидел неумело спрятавшиеся под листьями приятно-допустимой пухлости рыжики кирпично-рыжего цвета, значит, сюда она еще не приходила, ведь она так любит жареные рыжики, как и я. Я сел, облокотившись о дерево, и стал ждать.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.