Шапка

                                  

Назад

Река

/В соавторстве с Аллой Антонюк/

РЕКА

 

    Желание быть рядом с ней или на ее волнах возникло у него неизвестно когда и как. Но когда она, как движущаяся тропа, понесла его однажды, словно корзину с Моисеем, вдоль своих песчаных дюн, меловых и глиняных откосов, и тихие всплески воды от удара весла, и шелест волны, набегающей на прибрежную гальку, влили в его душу струящуюся радость, смутно напоминая жизнь до рождения в околоплодных водах, он действительно ощутил, до какой степени он испытывал бесконечную потребность в тишине и покое, – в раю, который сейчас, словно погибал в родовых муках, а город с его кичливостью, обдающей грязью с самого дна лужи, и его чванной спесью, замыкающейся на все замки и запоры, с его надменностью, бьющей бокалы, и заносчивостью, захлопывающей перед тобой двери и лифты, этот город, от которого он, словно от долгого шума, оглох и устал. Безмерные и беспокойные его стремления, не знающие ни границ, ни выбора, ни оформления, привели его к истощению. Все его желания без разбора и без границы, которая как-то должна бы оформлять его лик человека все равно что уже и не были желаниями: безмерность его силы, ни на что не направленной, была все равно что совершенным бессилием.
    А ее пустота – или почти пустота – его околдовали. После гранитных набережных большого города стволы деревьев с их свисавшими ветвями, так похожими на ручьи или струи, почти прятавшие реку от постороннего взгляда, трепет листвы, сливающийся с колыханием волн, игра солнечных лучей на поверхности, стайки рыб в глубине, маленькие цветные камушки на дне, вызывали странный отклик в душе. Хотелось умереть, и чтобы тебя похоронили где-нибудь на бакене. И даже когда надо было возвращаться домой, и лодка медленно скользила по реке, и кто-то там, на берегу, тихо раздвигал ветки ив, то казалось, что плывешь домой, а на самом деле, бог знает куда, может, и не домой вовсе, ведь домой – значит снова к гранитным набережным с каскадом холодных каменных лестниц, навстречу городу, который вот уже двести лет как стоит на ее берегах, город без исторической святыни (святыни были придуманы позже), без преданий, и не построенный даже, а вызванный к жизни роковыми силами сумасброд, парадный и пышный, невыносимый и призрачный, с мрачным климатом.
    Он хорошо помнил, как она в первый раз смутила его душу, еще безветренную, когда он впервые попал в ее несущие воды, когда однажды, будучи еще тихим отроком, он сел в лодку и, оттолкнувшись черемуховой веткой от гранита, сам не зная куда, поплыл, а проплыв под Николаевским мостом, очутился вдруг в самом центре города и, стоя в лодке посредине реки, удивился угрюмому и загадочному впечатлению, которое производили берега, на одном – стояли пышные дворцы и особняки Английской набережной, на другом – еще один знаменитый дворец, Университет, биржа и кунсткамера. Тогда река представилась ему вдруг какой-то добровольной рабыней, которая послушно отдала свои, когда-то девственные берега, чтобы их варварски сковали холодным камнем, со временем зазеленевшим мхом, вбили сваи и стянули их дугами мостов – пышных и холодных. А тут еще лодку, вот-вот окутывающуюся льдинками в тихой воде, подхватил вдруг ветер, неожиданно откуда-то вдруг взявшийся, подувший сразу со всех четырех сторон и родивший у гребца единственное желание – вернуться домой.
    Но именно тогда и начались эти блуждания по ее водам, и, попадая то в штиль, то в стрежень, он долгое время жил в каком-то сладострастном бреду, все открывая новые ее течения, приливы, разливы, излияния. И он пускался в ее водоворот, в ее полустрастную пучину, открывая все новые и новые берега. Когда он узнал ее, такую новую, какая-то первобытная чувственность стала просыпаться в нем. Она тревожила его своей изменчивостью в порывах ветра и дрожания воздушного марева, в волшебной игре своих вод, окутанная утренним туманом, с текучестью и зыбкостью своих струй, с рябью на воде, в водопадах и гейзерах прибрежных дерев и кустов. Иногда он казался себе китайским мудрецом, созерцающим ее таинственную материю и проникающим в таинственную ее душу, и тогда любовь вливалась в него, но вместе с любовью и сладким головокружением и забвением, когда проплывал он мимо горько пахнувших лозняков, лужаек с мосточками, на которых полоскали женщины белье, мимо лягушатников с крикливыми компаниями, наблюдая зрелище женских фигур, небрежно полулежавших с наивной нескромностью в зеленой траве или в стогу сена, то вместе с любовью тогда просыпалась у него ревность от подобных картин. За свою любовь он хотел многого от нее, почти невозможного. Сентиментальность, родившаяся в его душе, смутно жаждала и невинности, и робости, и первозданной наготы и тишины. Лаская взглядом ее волнующую речную поверхность и едва дрожащее зеркальное отражение на воде, он мечтал, хотел и требовал, чтобы его ласки также приводили ее в восторг, трепет и сладкое изнеможение. Он хотел взаимности и получал ее. От ее наготы оживало его воображение, оглушенное и перенасыщенное изобилием городских впечатлений; оно пробуждалось, как пробуждается день; оно воскресало при виде играющего на глади вечернего солнца. Он шептал ее имя, она отзывалась.
    Тайна ее имени его пленила, но он никогда не хотел найти разгадку: пусть недоступны будут ее истоки, – думал он, как недоступны глубины, где парализующий мрак завораживал и так был беспощаден, кто не любил ее, ее только что одевшую белое платье из первых снежинок, что он даже боялся опустить весло в воду; и понесла она его в свадебное путешествие далеко-далеко от города, выдохнувшись лишь тогда, когда утреннее солнце, еще застенчивое, пыталось пробиться сквозь туман, открывая богатство пейзажа, который до этого казался скудным.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.