Шапка

                                  

Назад

Простокваша

ПРОСТОКВАША

 

    В незапность ее смерти поразила. Поразила даже ангелов. Ее трех ангелов. Да, у нее было три ангела, потому что один не справлялся. Выходит, что и трое не справились.
     Ее дорога всегда шла к нему. Дорога поворачивала то влево, то вниз, то возвращалась назад, но никогда не останавливалась. Не останавливалась и она. Ангелы умоляли ее отдохнуть, и сами чуть не умирали. Ругала она их, что не расторопны и хилы.
   – Мы встретимся через три дня, – сказала она кому-то по телефону. – Ведь завтра я уезжаю на гастроли, гастроли маленькие, можно сказать, малюсенькие, но очень значительные.
   А сегодня после заката она умерла.
   Ангелы в то время спали или претворялись, что спали.
Он тоже собирался на гастроли, но в последний момент заменил себя Румелем. Румель бы не согласился, если бы в квартире не шел ремонт, затеянный его женой – маленькой упырицей, как между собой называли ее соседи – Розой, но не о ней речь.

   Давайте, он ей изменит, с аспиранткой с кафедры старорусских металлов, но она, которая еще не умерла, об этом не узнает. Один раз изменит. Ангелы не растреплют.
   – Он мне нравится, но уж больно взрослый для меня, – сказала девушка с кафедры. – Тем более у него волосы длинные. Так и хочется на него капюшон нахлобучить, так и недошитый, да надпись какую-либо вышить, хотя читать я не люблю, думы одолевают разных мастей, да ко сну склоняют, и тут же забываю я читать. Ну, разве, что Гоголя полистать. Одного томика до башкирской пасхи хватит.
   Девушка будто бы из института, с кафедры, а кажется, что какая-то швея.

   Оставим все как есть…
   Она проснулась, он ел сыр, круглый сыр, колбасный. Он ей не сказал, что не поедет на гастроли. Почему-то не сказал. Сыр был в трещинах. Он разламывал его по трещинам, которые появлялись, если его не покрыть тряпкой или же в целлофан не упрятать. Он думал: почему у молока никогда не бывает трещин, хотя бы трещинок? Молоко на треть наполненной бутылкой с отпечатками ее рук стояло в холодильнике. Он достал его. Отпил. Три глотка. И оставил бутылку на столе. Зачем он это допустил? Она любила усы, но у него их не было. Она лежала на диване один раз удовлетворенная. Этого ей не хватало, но ему она не говорила, почему-то стесняясь. Когда-то она забыла свой билет в Париж (так она говорила ему). Приехала в аэропорт, а билет на тумбочке остался. Квартиру снимала, ключи отдала вместе с брелоком: скорпион (детеныш) в янтаре. Только скрипка осталась. И ангелы еще спали. Ангелы тоже бывают лентяями.
   А в эпизоде, который нигде не значится, на другой стороне улицы, прошла женщина (крупные подколенья, бежевый габардиновый (100% полиэстер) костюм, букли из искусственных волос) и повернула во двор, который тоже нигде не значится, но из этого двора, если в него войти пахло жареной картошкой и наотмашь керосиновым мылом, и в квартире №16 две дамы смотрели фильм, о том, как корова через лужу перепрыгнула.
    Когда он уходил, она безмолвно смотрела то на него, то на устье вен на своей ляжке, то на рождение заката через узкую полоску между штор. На простыне липкое пятно. Влагалище еще влажное. Он на кухне. Копается в холодильнике. Ей показалось. Он уже ушел. Пришел до заката, а ушел до рассвета. Он как-то торжественно сказал, что уходит. К другой. Какая я все-таки дура (для пущего эффекта слово «дура» повторилось три раза и заиграла сумбурная музыка, чтобы придать этой сцене больше пафоса). Кольнуло в боку. Два раза… Ленивые ангелы – как ей не повезло. Вдобавок хлипкие были, часто подхватывали простуду. Иногда она от них заражалась. Они мечтали сделать Землю плоской, как раньше. Даже с кем-то договорились. Но она не слушала их, она думала о нем. Когда-то, еще в школе он помог застегнуть молнию на платье какой-то девочке, она фыркнула в ответ – он расстегнул, она захлопала намокшими ресницами.
   Она шла не спеша по краю обрыва, размахивая почему-то только правой рукой для равновесия, жмурилась, учащая дыхание от неведения, и беззвучно шептала молитвы, будто бы земля холодная и ночь из зарослей осеннего чапыжника безветренна, да поможет ей кто-нибудь не забыть это последнее пространство. Бабушка ее еще семилетняя лопает землянику, а земляника еще наполовину зеленая; сразу после диплома уехала… Ее окликнули, она повернулась, но никого не увидела, и вдруг почувствовала, что умирает, увидев в зеркале, что очаровательна, как смерть. Почему так рано? Сколько будет стоить черешня, когда меня не станет, и что важнее: сомнения или явственность? Что я оставлю после себя?
   Когда она умерла, простокваша, из оставленного на столе молока, была готова.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.