Шапка

                                  

Назад

Полиандрический синдром

ПОЛИАНДРИЧЕСКИЙ СИНДРОМ

 

    История эта начинается в чайной «Дудки-чай» под нехитрую и пленяющую мелодию. А может быть, такая история и должна начинаться именно здесь и под такую мелодию.
Две женщины сидят на разных концах белого дивана, повернувшись в разные стороны. Такой диван здесь один. Как такой диван мог оказаться тут? Остальные десять-двенадцать столиков окружены каждый четырьмя стульями. Небольшая сцена с роялем имеет справа три ступеньки.
– Мне одно не понятно, они сообщили нам это, – начала Илона, – в один день, в один час, в минуту одну. Они договорились заранее или это совпадение?
Пояснение: их бросили мужья, позвонив по телефону в одно и то же время. Это произошло сегодня, пару часов назад и было похоже на розыгрыш.
– Почему ты решила, что это розыгрыш? – спросила Изольда.
– Мне показалось, что он, когда говорил, смеялся, посмеивался что ли.
Говорит муж Илоны Роберт:
– На меня напал смех, я еле сдерживался. Когда я положил трубку, смех пропал.
Говорит мама Роберта Эльвира:
– Это – психосоматика. Я психолог. Средний психолог, но думаю, что это именно это. Психологи всегда уверены, когда несут вздор.
Говорит врач мамы мужа Илоны Эмиль:
– У нее малокровие, но я не тверд в своей позиции.
Говорит любовница врача мамы мужа Илоны Элеонора Эдвардовна:
– Смотреть прямо в камеру? А какой вопрос был?
Илона и Изольда только сейчас повернулись друг к другу и одновременно начали вспоминать, как выходили замуж в один и тот же день, в один и тот же час, в одну и ту же минуту за братьев Кальман: Роберта и Рудольфа.
Говорит священник:
– Роберт с Изольдой и Илона с Рудольфом выглядели в тот день счастливыми.
– Но Роберт женился на Илоне, а Изольда вышла замуж за Рудольфа.
– Все равно они выглядели, как я только что говорил.
– Вы сможете это подтвердить, если это понадобится?
– Только от одних пахло валерьянкой, от других – коноплянкой.
– Может, коноплей?
– Я уже не помню.
Свадьба была в начале сентября 1936 года в Кешфехердессе. Светило сентябрьское солнце 1936 года. Если бы лил дождь, то он был бы тоже 1936 года, года, когда Джон Юнг публикует методику препарирования нервного волокна головоногого моллюска, когда запрещают аборт в СССР, когда Сильван Голдман изобретает первую тележку для покупок, когда рождается Им Квон-Тэк.
Илона и Изольда знали друг друга с детства и жили в соседних домах. Да что там, в домах, в подъездах одних жили, даже в одном подъезде. Они не были подружками, но ходили вместе. Что у них было общее, так это пол, второй подъезд и город Кешфехердесс.
Говорит почтальон:
– Они жили на одной улице, в одном доме, в одном подъезде.
– Много писем они получали?
– Только, когда я приносил.
– А сколько вы приносили?
– Столько, сколько им писали.
Говорит главный почтмейстер:
– Такая информация не разглашается.
Они ходили в один детский сад. Илона любила ходить, а Изольда – иногда любила.
Говорит воспитатель детского сада Клара Карловна:
– Я уволилась раньше, чем их первый раз привели в детский сад. Так что я их не знаю. Я что-то слышала о них. Хотя… это были не они. Те хорошо лепили из пластилина.
– А что лепили те, которые хорошо лепили.
– Перышки у них хорошо получались и магниты. Такие реалистичные магниты были, что железо притягивали.
– Пластилин притягивал металлические предметы?
– Так говорили. Я же вам рассказывала, что я уволилась раньше, чем магниты железо притянули. Запутали вы меня своими вопросами.
Потом они в одном классе учились. Илона всегда ходила в светлых платьях, Изольда – иногда в светлых. Илона ходила в церковь каждое воскресенье, Изольда – каждую пятницу на вечеринку. Сидели за одной партой. Видно, еще тогда хотели попасть на страницы рассказа, если вдруг рассказ будет о двух подружках сидящих за одной партой, живущих в одном подъезде, в одном доме и в одном городе.
Давайте спросим их самих, так ли это?
Говорит Изольда:
– Я об это не думала. Мы просто жили в одном подъезде, поэтому и за партой сидели одной.
– Вас вместе посадила учительница?
– Она только сказала, а сели мы сами.
– А если бы она не сказала?
– Мы бы стояли.
– Все время стояли?
– В конце концов, Мода Радовна сказала бы, чтобы мы сели.
– Понятно. Спасибо, Изольда!
Говорит Илона:
– Мне говорил отец Славений, что бог когда-то посмотрел на двух девочек, которые вместе играли, купались, ели, делали уроки и создал сестричек – до этого бог не думал, что могут быть братья и сéстры. Тогда и я подумала, что мы можем стать сестрами.
– Спасибо! А что по этому поводу думает Изольда?
– Я думаю, что бог посмотрел на таких девочек и создал лесбиянок.
Говорит отец Славений:
– Я не помню, чтобы я такое говорил, хотя это возможно.
– Значит, бог не создавал братьев и сестер?
– Он узаконил их, т.е. они были, но они жили отдельно, и, вообще, это было давно, надо покопаться в пергаментах и даже в папирусах. Есть сведения, что это сказал некто, кто очень похож на бога. Его же никто в глаза не видел, вот и пользовались этим, особенно раньше. Обычно такие псевдобоги появлялись ночью с нимбом над головой, сделанным из каких-то светящихся насекомых и как-то смастеренным, чтобы было похоже, что нимб как бы висит над головой, поэтому они и появлялись ночью.
– А не кажется ли вам, что при нынешних технологиях, кто угодно может стать богом?
– Это так, тем более, по нашим источникам стало известно – выключите свет и измените мне голос, чтобы наши меня не узнали, – что бог мутирует, как и люди. Вы представляете, что бог может быть в образе, например, руконожки мадагаскарской. Так  и мы превратимся в них.
– Вы так считаете?
– Но сказано, что бог создал людей по образу своему и подобию.
– Выходит, что мутировать начал сначала бог?
– Выходит.
– Но почему?
– Видите ли, он далеко от людей, ему надо же общаться с кем-то, вот там он и познакомился с другими обитателями того другого пространства и постепенно начал превращаться в них.
– Это предположение или факт?
– Это предположительный факт. Вы понимаете, люди перестали верить в бога и стали обходиться без него. Он даже рекламную кампанию пустил в ход: Помолитесь и шоколадка в подарок – так это звучало. Не помогло. Деньги на рекламу дали спонсоры, своих-то у него никогда не было.
К чему это приведет?
А что по этому поводу скажет Изольда?
– Люблю я Рудольфа, по-своему, но люблю. Ему не особенно нравились свободные отношения.
– У вас были свободные отношения?
– А кто не любит свободу? Правда, чужую свободу не все принимают.
– Хорошо, хорошо. А как насчет того, о чем говорил отец Славений?
– Я не слышала его наставлений.
– А вы слышали?
– Я слышала дядюшку Гавнера. Он всегда орет на всю западную часть города, – отвечает зычным голосом мадам Варган 1849 года рождения, – когда вместо гезамткунстверка у него получается почка селезня в Ми тональности или биллиардный шар, извлекающий нотный ряд в восемь нот.
– Вы против его опытов? – спрашивает Изольда.
– Я против Гавнера. У него голос писклявый. Пусть орет кто-нибудь другой.
– Но другой не будет так кричать, потому что он не пытается создать гезамткунстверк.
– Вот и хорошо, он и орать не будет.
– А кто же недосягаемую гармонию будет творить?
– Кто не распускает глотку.
– Но тот не сможет сотворить искусство будущего.
– Тогда пусть печет хлеб, хлеб важнее.
– Бабушка, если вы сейчас не заткнетесь, то я проткну вас копьем, – раздраженно сказала Изольда.
– Тогда я пойду, мне надо мимо лавки пройти, а потом и домой можно, откуда Гавнера не слышно. Пусть себе лепит гезамткунстверк. Был бы тенор или бас, еще куда ни шло, а то пищит, как недорезанная мышь.
Изольда берет булаву и сносит бабушке Варган голову. Так мадам Варган и уходит, не проронив больше ни слова.
Говорит аптекарь, философ и антрополог господин Альберт Альтман:
– Эта живучесть присуща многим жителям этого города. Они в силу многих катаклизм, войн и семейных неурядиц научились жить без некоторых когда-то жизненонеобходимых органов.
– Мутация?
– Я бы так не сказал. Когда вы говорите слово «помидор», вы представляете себе его, но когда вы говорите слово «мутация», вы не осознаете четко ее образ, вы пытаетесь понять это как явление, но это трудно, а слово, например, «нет» вас основательно ставит в тупик, т.к. его вы представить уж точно не можете, так что обойдем мутацию стороной и будем называть просто – человек без головы, а в конкретном случае – мадам Варган без головы. Она выздоровеет.
– Вы уверены?
– Я бы так не сказал. Если я буду уверен, это значит, что она выздоровеет. Только тогда, когда она поправится, я буду уверен в ее выздоровлении.
– Я понял.
– Я бы так не сказал. Вы можете представить себе слово «уверенность»? Нет и еще раз нет. Вы еще как-то можете вообразить такое явление как «выздоровление», но уверенности в этом нет, т.к. вы не можете придерживаться образа уверенности.
– Спасибо за разъяснение, я пойду.
– Я бы так не сказал. Слово «пойду» не дает представления о том, как совершать это действие, значит, сами слова ничего не значат.
Я молча удаляюсь.
– Я бы так не сказал, – настырно продолжает аптекарь. – Если вы хотите много сказать, то промолчите.
Я кивнул и пошел прочь.
– Я бы так не сказал.
Но я не обернулся.
И вот я уже около школы, где учатся наши две подружки. Заглядываю в класс – точно, они сидят за одной партой.
У Изольды длинные, прямые, каштановые с рыжинкой волосы, с горбинкой длинноватый нос, немного вытянутое лицо, остальные части тела среднестатистические.
У Илоны короткие, вьющиеся, русые со снежинкой волосы, маленький, немного курносый нос, почти круглое лицо, остальные части тела в противоположности исключению.
Мгновение было кратко и изыскано, но дверь захлопнулась, перед этим показав на еще более короткую вспышку пухлую и пушистую руку учительницы географии. Заглянуть вновь я не решился, и, наверное, зря, потому что в следующий раз я их увидел вместе только на их свадьбе: Изольду – в джинсах и легкой, меховой, белой пелерине, а Илону – в кипенном платье. Их женихи стояли: у Илоны – с правой стороны, у Изольды – с левой.
А сегодня мужья позвонили своим женам и сказали, что бросают их.

Рядом с белым диваном, тот, который в «Дудки-чай», стоял белый стол, покрытый белой скатертью и бокалами на ней; белые салфетки и белая сахарница дополняли этикет, созданный мукомолом. За напудренные щеки Илоны и Изольды цеплялись слезинки, которых не пытались смахнуть их белые перчатки.
– И как мы будем появляться на людях без мужей? – после некоторой паузы спросила Илона.
– Нас перестанут принимать, – сказала Изольда.
– Надо было раньше завоевывать общество без них.
– Им-то не надо было все это – у них были деньги.
– Какую-нибудь книгу можно было написать, например, об обретении счастья, уверенности, о проявлении Духа в душевной организации индивидуального человеческого существа и  всякую такую белиберду.
– И кто бы читал такое?
– Нашлись бы идиоты.
– Рудольф мне сказал, что я его больше не увижу, – сказала Изольда.
– Мне Роберт тоже – казала Илона.
– Значит, они уехали куда-то.
– Что нам делать?
– На работу устройтесь, – раздался голос.
– А вы кто такой? – спросила Илона, посмотрев на человека во всем белом.
– Я – мукомол, – представился мукомол.
– Какой еще мукомол? – непонимающе спросила Илона.
– Который вам устраивал всю эту вычурность, покрывал все белым, пудрил всем мозги.
– Стилист что ли? – спросила Изольда.
– Приятно познакомится. Так это вы всем заправляли? - естественно удивилась Илона.
– Не само же оно все напускалось.
– Прекрасно! – Илона.
– Здóрово! – Изольда.
– Ухожу я, дамочки. Денег-то у вас теперь не будет. Вот это я вам еще по старой дружбе организовал, – начал прощаться мукомол.
– Не бросайте нас.
– Да, не бросайте, – Изольда повторила за Илоной.
– Поеду я к себе, займусь своими прямыми обязанностями, своим ремеслом. Чай, помнят еще и в Априже и в О’дессе Григория Вейнштейна, хотя я умер уже давно, это я здесь прячусь.
– А как же мы? – испуганно спросила Изольда.
– На работу устраивайтесь.
– Легко! – звонко выпалила Илона.
– Элементарно! – тут же подхватила Изольда.
– Тогда, пока!
– Постойте, – сказала Илона.
– Постойте. Ты что-то придумала?
Говорит классный руководитель Изольды и Илоны Марта Мертес:
– Они постоянно что-то придумывали.
В возрасте юном они придумали себе дядю, вернувшегося только что с войны и привезшего медный сундук с драгоценностями, грохнувшегося ему на ногу после взорвавшейся рядом бомбы, отчего он и вернулся раньше с какой-то войны, перед этим попав в госпиталь. Теперь они богаты. Дядя привез это для них. Правда, от этих драгоценностей уже ничего не осталось. Только никому и в голову не пришло, почему это у них дядя один на двоих, у которого, кстати, были голубые глаза, широкие плечи, приглушенный бархатистый баритон и барсовый плед.
Как только дядю тайно вызвали в Лукомбию, тут же появилась принцесса Лимии, которая звала их в гости на каникулы, но они не приняли ее приглашения, дабы не усугублять отношения между их почему-то враждующими странами.
А как-то в августе 1929-го мы летали на воздушном шаре в Астрию.

– Так что вы придумали? – остановился в ожидании мукомол.
ИЛОНА. Мы сделаем наших мужей из манекенов.
ИЗОЛЬДА. Да, – подтвердила одна из И.
– Это меняет дело. Вы что – идиотки?
ИЛОНА. Мы с ними всегда будем ходить.
ИЗОЛЬДА. Все и не подумают, что это манекены.
– Прекрасно придумано. Вы психопатки.
ИЛОНА. Мы заставим их подписывать все наши чеки.
ИЗОЛЬДА. И говорить комплименты.
– Как мило! Вы тронулись.
ИЛОНА. Они станут щедрее.
ИЗОЛЬДА. Они повысят вам зарплату.
– На сколько?
ИЛОНА. В пять раз.
ИЗОЛЬДА. Договорились?
– Вы ненормальные, – почти прокричал мукомол, то тут же спокойно ответил. – Договорились.

Говорит хозяин чайной господин Тьям:
– Я сначала не заметил белого дивана. Потом присмотрелся, ба! Но он был какой-то полупрозрачный, как будто отражение в витрине. А через некоторое время он полностью материализовался – правильно я слово употребил? – с двумя женщинами и белым человеком, похожим на мукомола. Я еще подумал: при чем тут мельник?
Говорит посетитель чайной:
– Наш столик стоял рядом. Мы с женой были уверены, что это пространственная сценическая конструкция. Все такое изящное, стильное, гладкое. А что, не так? В середине нашей венской осени нам попадалось подобное, чуть перебродившее, но все же.
Говорит жена посетителя чайной:
– В этом была таинственность, правда, ее иногда нарушали шаги этого толстого напудренного визажиста, но когда он не двигался, он становился невидимым, тогда и возвращалась таинственность с застывшими на щеках барышень барочными слезинками.
Говорит официантка Эмма:
– С какими еще слезинками, что она несет? Они ничего не заказывали и не отвечали мне, то ли не обращали на меня внимания, то ли в отключке были. Хотя бы молока заказали, пирог с кокосовыми опилками. Я бы им могла подобрать блюда под их цвет, стиль, макияж. А то сидят, изображают из себя манекены. Ладно, что я это на них разрычалась. Надо их в другие позы посадить, пусть разомнутся. Смотришь, и беседу заведут повеселей. А какой ужасный у них макияж. Этой рыженькой туфлю на правой ноге, лежащей на левой, можно повесить только на пальцы – пусть покачивается, придавая ее позе завлекательный характер. А вот и их, наверное, мужья пришли. Как похожи, братья что ли? Не умеют они пользоваться своим пластиковым телом так естественно, как я, например.
 
– Ты помнишь, Илона, что мы приглашены на прием к князю Айтоньскому в пятницу?
– Конечно. Платье будет готово в пятницу утром.
– Мой пластиковый Рудольф от  Rootstein сказал, что побудет немного и уедет – дела у него, – продолжила Изольда.
– Так прямо и сказал?
– Так и сказал, – ответила Изольда, и они вместе залились смехом.
– А мой-то эластичный от Hindsgaul сказал, что ручку поцелует княгине да локоток княжне и откланяется, мигрень у него разыграется, он, мол, предчувствует.
– Уже сейчас предчувствует?
– Да, – ответила Илона, и они опять рассмеялись.
– Какие у нас мужья стали послушные.
– Выполняют любые капризы.
– Не ревнивы стали. Придет, бывало, Альфред ко мне, а мой тут же удалится к себе в кабинет и целую ночь работает, – сказала Изольда.
– У меня так вообще в кладовку закрывается.
Так они заговорились и не заметили, как оказались перед дверьми князя Айтоньского:
– Проходите, мы вас ждем.
Говорит княгиня:
– Они пришли со своими полиэтиленовыми мужьями, и думают, что мы не заметим.
«Дудки-чай». Говорит Илона:
– Видишь, Иза, не прошли наши манекены-мужья. Даже эта мымра заметила. Надо что-то другое выдумывать.
– Да, что-то другое. Как у меня макияж, в полном порядке? - спрашивает Изольда.
– Да. А у меня?
– А что ж эта официанточка говорит, что ужасно.
– Мы у нее ничего заказывать не будем, притворимся, что мы в отключке, – предлагает Илона, и они замирают, а когда в дверях кафе появляются их мужья-манекены, говорит. – А вот и наши новоиспеченные муженьки пожаловали.
– Все-таки заметно, что они не настоящие, – говорит Изольда.
– Надо избавляться от них.
– Что, работать пойдете?
– Это опять вы – белый, лощеный человек, – утверждает Илона.
– Расставили бы лучше бокалы по этикету, а то эта служивая своими корявыми руками все взорвала тут.
– Я придумала, мы нарисуем Роба и Руда, как в мультфильмах, как настоящих, – вдруг протараторила Илона.
– Сальвадор нам поможет.
– Он это только и хорошо малюет.
– Вот ваши бокалы, салфетки. Дайте-ка, я вам макияж подправлю, а то, как у доярок. А что такое мультфильм? – спрашивает мукомол.
– Эх ты, в синематографе не разбираешься. Это новое направление, да уже и не новое.
–Увидишь наших мужей и поймешь, – растянуто выдохнула Изольда.
– Маньячки.
– Все, иди отсюда, Жора, – приказывает Илона.
– Не мешай нам творить, – поддакивает Изольда.

Говорит врач поликлиники № 17:
– Я – патологоанатом Евгнгельский. Хочу познакомиться с женщиной не старше… Подождите, я еще не все рассказал о себе…
– Что это было? – спрашивает Изольда.
– Наверное, кто-то что-то перепутал.
– Пойдем звонить Сальвадору.
– Изольда, скажи, вот он такой известный, модный, а не одной стоящей картины не написал. Как так?
– Вот поэтому модный и известный, как раз мультяшек и сможет настругать.

Иногда в чайной может появляться девочка, взятая из чьего-то детства, чтобы разносить клубничные леденцы, которыми ее снабжал какой-нибудь автор нуара, решивший разбавить черно-белое повествование; иной раз краска, неприемлемая в каком-либо сюжете, выскакивала из банки и танцевала, разбрызгивая свой цвет на менее значимые персонажи; порой миндальное печенье, выскальзывавшее из рук Марты, если было круглой формы, катилось до ближайшей ножки стола или валилось на брюхо, а если было квадратным или прямоугольным, то сразу рассыпалось на множество песчинок; бывало зашедший карлик внимательно рассматривался в монокль или поверх его переливающейся публикой, пока карабкался на высокий барный стул; изредка здесь мог пользоваться успехом трагический комик, похожий на карандашный набросок, но чаще всего его вовсе не рисовали; подчас можно было воспользоваться отсутствием несуществующего призрака, его эскизом плоти, его отъездом в Эшкью, и занять его место; но лишь постоянное присутствие в меню маленьких лигдовийских пирожков с оригинальным тестом делают эту чайную всегда посещаемой, независимо от пристрастия этого города к тому или иному государственному строю или погоды.
Но, в конце концов, клубничные леденцы заканчивались, и девочка исчезала; унылые посетители, одаренные танцовщицей, кто лиловой ленточкой, кто желтым бантиком, кто пунцовым поцелуем, уже немного улыбались; осколки миндального печенья высыпались в мусорное ведро; карлик через некоторое время становился никому не интересен, за исключением бармена; трагик, если не плакал в конце репризы, то съеживался в комок бумаги и летел к россыпи миндального печенья или, если повезет, гордо шествовал за кулисы, т.е. на кухню; галлюцинации от насыщенного чая и благовоний то появлялись, то пропадали; пирожки все еще оставались на тарелках, чтобы манить вновь вошедших, независимо от из политических пристрастий или погоды; но госпожа И. Кальман и госпожа И. Кальман продолжали малевать в своих мыслях рукой Сальвадора задорных своих мужей в разных нарядах и с гендорными признаками внушительных размеров. Впоследствии им снились сны, где внушительность перерастала в невероятность и далее – в недопустимость, пока нарисованные мужья не были доставлены, и при досмотре оказалось, что они и вовсе бесполые.
Говорит Сальвадор:
– Я не думал, что они с ними будут заниматься сексом, просто так, думал, они им нужны, для отвода глаз, так сказать.

Когда бывают глупы женщины? Когда они думают, что они умны.
А когда бывают глупы мужчины? Когда думают, что женщины умны.
Это замечание частное, хотя когда и тех и других настигает похоть, то глупы становятся обе особи.
– Помнишь, как мы занимались сексом в примерочных, когда Рудольф решил себе плавки купить?
– А Роберт – шарф.
– Когда он надел плавки, я заглянула, чтобы выразить свое мнение и… не выдержала, – сказала Изольда.
– Я тоже.
– Я вот до сих пор не могу понять, ты тоже не выдержала, когда увидела на нем шарф?
– Да. Но когда я заглянула в кабинку, кроме шарфа на нем ничего не было, – с довольной мимикой сказала Илона.
Говорит Роберт:
– Потом она еще долгое время заставляла меня повязывать шарф, и только шарф – во время совокупления и до него. От применения его по прямому назначению мне пришлось отказаться, т.к. увидев его на мне, она так возбуждалась, что остановить ее было невозможно. Однажды, во время очередной вспышки в парке мне удалось перебросить шарф на другую особь – о, бедняга! – зато я был на какое-то время спасен. Как-то раз я взял и выбросил все шарфы, она надулась и не сдувалась две недели. За это время я окреп, успокоился, повеселел, даже навесил на одежды колокольчики, чтобы смешней было, но Илону и это не смутило.
Говорит шут:
– Он у меня купил двенадцать колокольчиков. Я еще подумал: зачем такому солидному человеку шутовской реквизит? И двенадцать помпончиков еще купил. Разных, разного цвета… И колпак.
Говорит мама Роберта Эльвира:
– Это – генетически обусловленная дисгармония личности. Начальная ее стадия. Я – мать, я – знаю своего родного индивидуума. Я еще психолог. Думаю, что нормальный я психолог. Роберт такой ранимый.
Говорит врач мамы мужа Илоны Эмиль:
– Все-таки у нее анемия, ждем анализы.
Говорит любовница врача мамы мужа Илоны Элеонора Эдвардовна:
– Я ничего не могу сказать про нее. Не знаю я никакую Илону.
Говорит мама любовницы врача мамы мужа Илоны Клара Карловна:
– Нашла она себе этого тупицу. Он не может малокровие от малоумия отличить. Он путает гайморит с геморроем, ланцет с пинцетом. Эскалоп чертов… или Эскулап, сама запуталась. Это лицо девиационное. Он, например, считает, что можно вылечить бессмертие.
– А бессмертие – это болезнь?
– Я не об этом. Он смотрит на отклонения у других лиц, и у него самого появляются смещения, так сказать. Вторичная девиация проявляется, но она более грубая. Это следствие неудачного зачатия, а может, и само неудачное зачатие. Конечно, приходят к нему такие все неоднозначные посетители, вот и результат.
– То есть двузначные?
– Как минимум. И принцип проявляют свой.
– Двузначности?
– Двузначности принцип. А потом они умирают.
– Кто они?
– Предшественники его… по кабинету.
– От чего умирают?
– От смеха. Он не может хрень от херни отличить, вы представляете?
– Мне кажется, я вас не понимаю. Я вот смотрю на вас и вижу женщину, которая на меня смотрит, и только что говорила, что предшественники его умерли от смеха. Как вы думаете, если я у нее уточню, что она имела в виду, говоря: умерли от смеха, она мне пояснит?
– Думаю, она вас возьмет под руку, и вы не спеша пойдете в сторону замка, эклектикой пропитанного, а по дороге она вам разъяснит, что от смеха тоже умирают. Такие пациенты попадались, что можно было сойти с ума, либо умереть, но, слава богу, от смеха.
– Я вам поверю?
– Мы дойдем до поворота, и я вас брошу – мне надо идти. Вы верите?
– Да.
– А почему предыдущему сюжету не хотите поверить?
– Ладно. До свидания!
– Ладно.
– Так эта женщина уже сочувствует такому врачу, т.е. вы?
– Он болван. На беду еще и любовник моей Норочки.

Изольда и Илона придвинулись ближе друг к дружке. Диван скрипнул своей белой кожей. Официантка ушла, слезинки высохли. Витражи, затерявшиеся за искусственным семейством тутовых, добавляли теплый оттенок на вспомогательные эмоции двух подружек, на остаточный образ неудачного копирования их горя, на грустноватую словообильность, но этого хватало, чтобы им не посоветовать обратиться к психоаналитику с картофельным носом, большого и почти лысого в будущем, который гармонии, не важно между кем или чем, не создаст, но и не нарушит ее отсутствие, да и совет было дать некому, и И. и И. так и сидели в теплом оттенке витража.
Бокал, кем-то остановленный или чем-то подталкиваемый в прошлую ночь, еще стоит почти не видимый на краю сцены, превращенной вчера после закрытия чайной в спальное ложе, правда, минут на пятнадцать, официанткой Эммой с непомерно пышным задом и песочно-часовой талией и помощником кондитера Эдиком с зарождающимися усиками и костлявыми во всех точках бедрами. Краснощекий Ян – так выглядит швейцар, – стоящий по ту сторону входной двери, через пару минут откроет дверь и впустит как-то необычно и немного смешно и по-детски выглядевших братьев Кальман; они с ребяческой легкостью пересекут залу и прильнут к своим хозяйкам. Ян начнет вспоминать, что недавно они уже заходили и не выходили обратно, да и выглядели как-то по-другому – более неуклюже, нежели сейчас.
Под аккомпанемент рояля и скрипки на сцену выходит танцовщица Лима, но ее заученные движения, кажется, никого не интересуют, во всяком случае, пока, за исключением меня, пытающегося эти движения разнообразить, пристроить к ним хотя бы парочку грациозных эпитетов, смотришь, и застрекочет аплодисмент, зашуршит ассигнация, и придется ставить для нее хореографию более значительную и изящную, нежели самой Терпсихоре; и вот Лима сбрасывает платье, но ее тело опутано толстой травяной веревкой, от которой она высвобождается в танце, извиваясь как гусеница, потом застывает, окукливается и через мгновение предстает перед публикой обнаженной и замерзшей, но с неокрепшими крыльями черно-белого парусника. Какая она в жизни? Если подойти к ней и завести разговор, забыв о времени, то она может к вам привязаться, и расставание для нее будет некой досадой; она растерянно будет смотреть то в глаза, то на ваше запястье, то на ваши ботинки и будет улыбаться так неестественно, что вы почувствуете себя в чем-то виноватым; в общем, не заставляйте ее привыкать к вам; удачи! У нее есть парень – он и плетет для нее кокон, – но он ей не интересен; она сочувствует ему и поэтому он рядом с ней.
И последнее (на этот момент): картина, висевшая когда-то над роялем, сейчас находится в художественном музее Св. Митрофана и ждет, когда определят ее автора и название по зимнему пейзажу, ладоням, зáмку и флористическому орнаменту.

Мать Илоны была девственницей до тридцати трех лет, и вышла замуж через неделю после знакомства с Эдвардом Ковачем, человека со смоляными волосами, безжалостной улыбкой и опрятным голосом. Сохранилась фотография в цианотипии, где они сидят на скамейке, а сзади большой, искусственный, синий фикус и такого же цвета витраж. Эдвард не любил фотографироваться. Он говорил, что это, т.е. люди на фотографиях, ему напоминает чучела, какие делают из животных, и их застывшая оскалившаяся мимика на снимке подобна улыбке человеческой. Если говорить о профессии Эдварда, то с натяжкой можно сказать, что он был писателем, и писал о том, что «у меня лежит на душе», что «ощущает душа», что «вдохновение мне подсказывает», но на чувствах и вдохновении шедевра написано не было, хотя он думал иначе. Мать Илоны, как и требуется от женщин, продержавших мужчин на расстоянии до тридцати трех лет, была скромной, и одаренностью не отличалась, лишь красота была ее талантом, который она зарыла сначала в девичестве, потом – в замужестве, а затем – во вдовстве. Илона унаследовала часть ее таланта и начала пользоваться им еще в гимназии.
Мать же Изольды, по-моему, никогда девственницей и не была. Родила она семимесячную Изольду на четырнадцатом десятке. Выходя замуж года в двадцать два, она представила свою дочь как младшую сестру, да и Изольда называла мать по имени. Муж ее – Родион Гаше был начинающим актером, коим и остается до сих пор. Похождения его (будь то выдумки идей, или вылазки лени, или просто житейские) отдавали возрастным ребячеством, застойный запашок которого делал его обывательским и смешным, а лучше сказать, обывательско-смешным. Тем не менее, гувернантки попадались на его эпидиктическо-аподиктическую многоречивость. Арлекин, а какой умный, – с многослойным акцентом говорили они, хотя в дословном изложении звучало примерно так: шут, а выдает себя за умного, но и этого им было достаточно. Мать Изольды повзрослела после того, как родила вторую дочь, и растила и воспитывала ее по всем проявившимся материнским инстинктам, а Изольду так и продолжала считать младшей сестрой, материнским вниманием обделяя. Изольда с одной стороны грустила по отцовской и материнской ласке, с другой – была довольна отсутствием родительской опеки, что однажды чуть не родила в тринадцать лет.

Илона и Изольда предлагают Рудольфу и Роберту пройтись по магазинам, и они воспринимают с восторгом такое предложение, не понимая, почему они это раньше не делали. Им объясняют, что они раньше были другими. Они хохочут. Почему мы отказывались, какие приводили доводы? Такие-то и такие-то, еще вот такие, говорят им. Они смеются, как дети, и берут за руки жен… и возвращаются в «Дудки-чай» только ночью.
Рассмотрим ночь повнимательней в промежутке времени, когда все четверо выходят из машины (такси что ли?), привезшей их к чайной, до того момента, когда они войдут туда, т.е. мы должны уложиться во время, нужное для преодоления пяти с небольшим метров. Что ж, давайте попробуем.
Изольда открывает дверь автомобиля первая, и ей навстречу чуть с запозданием устремляется ласковый Догода, а Роберт, выходивший с другой стороны порхающей леди, такого приема не почувствовал, значит, можно с уверенностью сказать, что ветер был юго-западным и вдобавок нерасторопным. Кто-то скажет, что здесь проявилась бережливость, кто-то скупости отдаст предпочтение, кто-то лени, а кто-то и похвалит, что не набросился, как Позвизд, как выкормленный туз, и не начал лапать нежный шелк летних рейтуз. Поставив сумки с покупками на тротуар, компания начала о чем-то болтать. Заметили? Они поставили сумки с покупками на тротуар, выходит, что дождя нет, и не было в ближайшее время. А будет ли? Все смотрят на небо – там не единой тучи, только россыпь звезд. Знаток бы поведал, что вряд ли Стрелец из лука попал бы в Скорпиона или же этот уродец Скорпион мог бы догнать славного охотника Ориона, что до сих пор Персей и Андромеда вместе, даже на небе, как и Цефей и Кассиопея, что Большая Медведица по площади занимает третье место среди созвездий, а Малый Конь, который справа от Пегаса, восемьдесят седьмое, т.е. предпоследнее, что в царстве эфиопского царя 148 звезд, видимых невооруженным глазом при определенных обстоятельствах, что можно дождаться, когда нам подмигнет Алголь и ему подобные, что Кенгуру может наслать дождь на Землю, но, наверное, ленится, что астрология пытается быть наукой, хотя бы дисциплиной или бледным отражением того или иного, но даже не может рассчитать длительность дня и ночи, будто у ночи больше четырех углов. Машина (точно, такси) уезжает. Все опускают голову и смотрят вослед.
– Он не показал нам Полярную звезду.
– И Луну.
Они подхватывают сумки и начинают двигаться в сторону краснощекого Яна. Справа от них улица №1, с которой они только что свернули на улицу №2 и вышли из такси. На противоположной стороне улицы №1 видны два человека в военной форме, сливающиеся с цветом ночи. Они готовы перейти улицу, но их что-то удерживает – в темноте не разобрать. Фонари не справляются с потемками, а луна и звезды слишком далеки.
Много позже (уже в ноябре) снимки этих мест (конечно, днем) будут помещены к другим снимкам и будут лежать в нижнем ящике этажерки, которую при пожаре вынести не успеют или не захотят, а сейчас сделать снимок места, где это все происходит, не удается, поэтому и хочется повнимательней рассмотреть эту ночь и оставить хотя бы словестный портрет.
Слева от чайной, если смотреть со стороны улицы №2, располагается ателье Эро Зельбста, ставни которого были закрыты в восьмом часу вечера племянницей Зельбста Леей, которая сейчас находится в чайной и в это время стряхивает пепел в чашечку, являющейся пепельницей или похожую на нее, и кому-то улыбается. Тем временем две четы Кальман подходят к дверям «Дудки-чай» и без промедления входят в них, оставляя румяного Яна и людей в военной форме наслаждаться октябрьской ночью, подобие которой остается в моей галлюцинации еще какое-то незначительное время, подчиняясь правилам уже существующего образа, правда, в уменьшенном виде и с поблекшими красками. Вспыхивали эпизоды, которые, как казалось, были в других моих похождениях, но раскрасневшийся Ян напоминает, что был изрядно выпивший и немедленно впустить квартет Кальман не смог, а, собственно, кому эти подробности нужны, если только собственному лысому ангелу (ведь бывают же лысые ангелы?) или личному шуту, хотя это одно и то же. Но подмигнет ли дьявол глазом горгоны, оставшейся в его владениях, или подкрадется, чтобы ослепить (вряд ли своими сережками со шпинелью, перстнем с альмандином или платьем с ализариновой оторочкой: а что, дьявол не может быть женщиной или трансвеститом на худой конец?), останется неизвестным, даже если просмотреть все черновики, дневники и ежедневники, включая маргиналии, и все потому, что начинает играть скрипка Исаака Нишкола, заставляющая пренебрегать всем остальным. В это время можно было заглядывать в лица посетителей (близко рассматривать разрешалось), в их облик, в очертания, свойства. Смотрите, вот этому лицу вчера снился остров с ангелами, вот это что-то натворило, но не сожалеет о сотворенном, т.к. ничего изменить на может, вот лицо неудачливого миллионера, вот действующее лицо, а вот лицо филёра, и наконец, милое личико Леи, говорившее что-то лицу противоположного пола.
Говорит лицо противоположного пола:
– Мне Лея, конечно, нравится, но меня не радует, что она курит. Это придает ей некий шарм, говорят другие, а я так не думаю. Мне два дня назад снилось, что я тиран, я справлялся с этой должностью, а наяву не могу. Как мне сказать ей, что мне не нравится, что она курит? Наверное, так: слушай, детка, или ты бросаешь эту соску, или я бросаю тебя. Надо пожестче быть что ли. А может, так: Лея, милая, ты знаешь, что курение вредно, хотя это не доказано, но об этом надо сказать, привести примеры. Или так: моя мама не переносит запах табачного дыма, а когда мы поженимся, мы будем жить у нее, так что делай вывод.
Говорит Лея:
– Яков думает, что я брошу курить и выйду за него замуж. Я может, так и сделаю, но лет через тридцать, не раньше. Прикурить найдется?
Оставляем Лею, чтобы провести эксперимент.
 Представим того мужчину, сидящего со своей женой за столиком, покрытым сиреневой скатертью, женщиной.
– Симон, ты стал похож на женщину, – говорит его жена.
– Ничего страшного.
– Ты считаешь, что женщиной быть страшно?
– Вокруг столько мужчин, и они будут пытаться тебя, т.е. меня, лапать – это страшно. Или я буду возбуждаться при виде себя.
– Точно.
– А муж мне твой не нравился, – говорит Симон про себя же.
– Почему?
– Он ел все время чеснок, селедку и понтивье.
– Но тебе это нравилось, – говорит жена.
– Он не брился по неделям, и бороденка, висевшая клочками, вызывала смех.
– Я любила смеяться.
– Он верил в знаки, и не делал когда-то задуманное, пока знак не подаст знак, а когда тот дружелюбно подмигивал, то все было уже сделано тобой или кем-либо еще, – настаивал Симон.
– Но ты говорил, что таким образом знаки указали тебе на вора в твоем предприятии, – говорила жена.
– Да, но этот вор орудовал целых пять лет. Где были знаки раньше? И другие сотрудники говорили ему об этом, но он не верил. Он верил только знакам.
– И мне ты верил, – утверждает жена.
– Уж тебе-то он верил, дай боже! Со сколькими он познакомился твоими кузенами, приезжавшими как бы неожиданно ночью и уезжавшими так неожиданно после знакомства, успев выпить с тобой рюмку-другую. Но все твои родственники были почему-то мужского пола.
– Ты был так добр ко мне.
– Он одевал бабочку к ужину и в то же время чавкал за столом, как старый дядюшка-бульдог, – продолжал Симон.
– Что-то я не видела тебя даже в галстуке.
– В общем, тебя все устраивает. А меня этот лысый (в будущем), смешной (в настоящем) пучеглазик (в прошлом) не нравится, – говорит Симон.
– Конечно, превратился в женщину, и сразу мой супруг оказался не в милости. Завидуешь что ли? – спрашивает жена.
– Пойдем-ка домой, а то несешь чушь, перепила что ли? – спрашивает Симон.
– Сейчас Клякса будет выступать. Давай останемся?
– Он докривляется, заберут его, время-то какое.
– Еще только первый час.
– Я о другом времени.
– По Гринвичу?
– Понаделали принцесс из лягушек и распустили по миру, а мы теперь мучайся. Пойду на улицу, подышу осенней ночью.
Говорит розоволицый Ян:
– Симона вышла из чайной в 24:13, спросил: как дела?, посмотрела на Большой квадрат, дошел до края тротуара, пошла по поребрику, повернулся и направилась обратно, зацепившись при входе фалдой пиджака за дверную ручку, но быстро высвободив платье, пошел в сторону женского туалета, потом я дверь прикрыл и дальше ничего не видел.
А заведение «Дудки-чай»-то было популярно.
И разноногой танцовщицей Майей, и девочкой, разносившей клубничные леденцы в форме пениса и женской груди, и скатертями на каждом столике разного цвета, и трагикомиком Кляксой, и маленькими лигдовийскими пирожками с прозрачным тестом, и картиной фламандского художника, висевшей когда-то над роялью, и миндальным безмучным печеньем с ниациновым эквивалентом в 1,7 мг, и мифом о фантоме, и скрипачом Исааком, приходившем иногда с маленьким сыном Марком и дочкой постарше, и большим белым диваном, которого никто не видел, но все были уверены, что он существует, и на нем сейчас сидят Изольда, Илона и их бывшие, но новые мужья.
– Эти мультяшки тоже не подойдут, – начала Изольда. – Они не похожи, т.е. они похожи, но какие-то плоские, да и ведут себя, как дети.
– Роберт, сиди спокойно, – прикрикнула Илона. – Девочка, дайте этим двум дядям леденцовую грудь. И нам тоже, но с другими половыми признаками, и покрупнее.
– Надо что-то другое предпринимать.
– Я уже думала насчет этого. А что если нам сделать роботов?
– Что это такое? – спросила Изольда.
– Это новшество. Машины похожи на людей и делают все, что им скажут люди.
– Это в манекен засовывают машину?
– Нет. Машину обтягивают кожей, похожей на человечью.
– Где ты такое слышала?
– Я даже знаю. В Яинопе делаю роботов, – уверено сказала Илона.
– Что вы только не придумаете, чтобы не работать.
– Жорж, это вам не зерна молоть, – попыталась возразить Илона.
– А вы пробовали?
– Нет, и не хотим.
– Если вы даже сделаете их, сколь же это будет стоить? – продолжал мукомол.
– Вам какая разница. Вы следите за этикетом.
– Надо подрумянить вам правую щечку, Илона.
– Сделайте милость. А потом идите, идите. Маслá не забудьте распылить. И оставьте нас после, оставьте.
– Оставьте нас, – повторила Изольда второпях.
– Изольда, ты слышала, о чем две женщины говорили за сиреневым столиком?
– Краем уха.
– Странный диалог.
– Я уже не удивляюсь ничему странному в последнее время, – как-то игриво сказала Изольда.
– Так вот… надо ехать в Яинопу, – продолжила Илона.
– А далеко это?
– За двумя океанами и за десятками морей.
– А как же бал? – спросила Изольда.
– Скажем, что мужья умерли, заболели и умерли.
– Может, лучше, что мы развелись.
– Ни в коем случае, не поверят – сказала Илона.
– А как потом, когда они появятся… в виде этих, как их… роботов?
– Скажем, что пошутили.
– А что, можно? – по-детски удивилась Изольда.
– Можно, можно. А сейчас пора ехать. Эй, бесполые отроки, пошли, вам спать пора. Стакан киселя, и в чуланчик. И не спорьте. Кыш, с дивана.
Марш, в чуланчик!
А что там? А кто там?
Там свой мир.
И пускались они в путешествия. И по дороге набирали себе попутчиков, которые присоединялись к ним, побросав свои семьи, гнезда, сахарницы, норы, тела, балы, пространства, оболочки, тетрадки, полки, временные промежутки, незаконченные мелодии и сцены, сцены, сцены, и шли они большой толпой, и любые процедуры обращали в оргии, и любая страна была для них родной. И если они одновременно вдыхали воздух ртом или носом, то на какое-то время воздух пропадал, если они разом смотрели на какой-нибудь предмет, то он становился невидимым, если они все враз вслушивались в некий звук, то на мгновенье становилось тихо. Вот такого количества они были, такого населения внушительного! А еще врачи переодевались в больных, а больные превращались в здоровых, а здоровые становились слабыми, а слабые  вырастали в атлетов, а атлеты – в вундеркиндов, а вундеркинды – в слабоумных, а слабоумные – во врачей, так они развлекались и веселью не было конца, но когда в чулан входили посторонние, все застывало и опразрачивалось. Кто-то возвращался к своим близким, кто-то – в дома, солонки, пещеры, души, вечеринки, околотки, скорлупы, книги, шкафы, несуществующие в сознании измерения, нотные строки и роли, роли, роли, но кто-то оставался и чего-то ждал, что и выдумать не мог. Если кто-то из этой численности проводил время бесполезно или средственно, то его в наказание отправляли в будущее слушать чушь Кастанеды в авторском исполнении самого шарлатана, смотреть голливудские фильмы и пить теплое пиво.
Марш, в чулан – какое милое наказание! Только там мы чувствуем себя полноценными шутами. Вешаем на себя колокольчики, улыбаемся и танцуем. Нас шутов мало, потому что трудно быть ими, потому что нет ничего первостепенней, чем смех. Мы смеемся всегда. Мы смеемся, когда отрезаем себе палец, когда просим милостыню, когда читаем гороскопы, когда делаем харакири, когда слышим «говори, сын мой», когда говорим «слушайте, отец наш», когда убиваем павлина, и плачем, когда видим, как ведут на бойню корову, и опять смеемся, когда целуем икону, когда отрываем голову манекену или манекенщице, один из которых сидит тут же в чулане и откликается на имя то ли Рудольф, то ли Роберт. И мы пускаемся в странствия, чтобы дарить людям серьезным или не знающим, что такое смех, веселье.
Ну-ка тихо, сейчас же, спать.

Илона и Изольда уезжают.
На следующий день в городе происходит необычное происшествие. На крыше «Дудки-чай» (единственной плоской крыше в Кешфехердессе) розовощекий Иоанн обнаруживает сто восемь фужеров, наполовину наполненных катыком, из которого торчат черные, металлические фасции в виде фашисткой символики.
Если искать Кешфехердесс на карте, то долго можно искать и его там не будет, потому что этого города нет ни на одной карте. Никто не знает, где этот город находится, в какой стране, какие политические взгляды у него, и приемлемо или не приемлемо показ таких символов. Власть городская смотрит друг на друга и пожимает плечами, что означает: не знаю я, дружище, давайте спросим, например, у него, или разводят руками, будто скипетр и яблоко готовы принять, что обозначает: увы, это не в моей компетенции, давайте спросим у Иоанна Иоанновича, а Иоанн Иоаннович тем временем пытается нацепить колпак шута и скрыться, но бубенчики выдают его, и тогда он повелевает: ничего не трогать, и вход на крышу закрыть.
Вокруг собираются любопытные.
Говорит один из главных их представителей:
– Насколько я слышал, что там блюдца с какой-то черной жидкостью, а в ней плавают белые, неизвестной породы шарики. Я думаю, что это четко сформировавшийся космогонический хаос. Выбрана территория для рождения новой галактики – и это наш город.
Чайная переполнена, хотя сейчас только день.
Женщина в черном пальто и крашенными под серебро волосами подходит к хозяину чайной, они начинают разговаривать, но их не слышно. Рядом (или почти рядом) стоит официантка Эмма, она должна слышать их разговор. Подойдем к ней чуть позже и постараемся узнать, о чем они разговаривали.
Чуть позже.
Говорит Эмма:
– Та женщина в черном пальто хочет выступать у нас четыре раза в день, освещать события с крыши и просит за это в день столько, сколько я получаю за три недели. Господин Тьям ей отказал. Короче, если по-нашему говорить – послал ее.
– Я не могу принять ваше предложение по трем причинам. Во-первых, это заведение аполитичное, во-вторых, потешное, в-третьих, волонтерское, – так он говорил.
На третий день фужеры с катыком и свастикой исчезли также неожиданно, как и появились.
Любопытные разошлись. Журналисты успокоились.
В чайной ничего не изменилось, только посетителя стало больше, посетитель стал щедрей, эхнет, ухнет, свистнет и в пляс, а пляс требует широты, но тут скрипка Исаака останавливалась, все облегченно вздыхали, в общем, посетитель стал раскованней, величавей и прожорливей.
Появились и постоянные посетители.
Две барышни приходят по четвергам после восьми и занимают столик с желтой скатертью, хотя сами облачены в невзрачное, светло-коричневое прет-а-порте, смотрят в меню на бефстроганов с печеной картошкой, рыбу (любую) под маринадом, листья салата, оливки Atlas, бутылку коньяку, заварные пирожные и горячий как ад чай, но заказывают салат из капусты, оливки Bullets B, молодого, недорогого вина и минеральную воду, ходят пару раз танцевать вальс друг с дружкой, а когда уходят, все время пытаются ущипнуть Яна за ягодицу, но всегда что-то мешает, в основном отсутствие самого Яна, заранее прятавшегося в темном алькове около входа в ателье; одна женщина и двое мужчин заходят в разные дни, раза три в неделю, но не раньше десяти вечера, мужчины всегда едят с серьезным видом, потом курят сигары и безразлично и хмуро смотрят по сторонам, женщина постоянно подзывает официанта, болтает с ним не только о том, что предложено в меню, хлопает в ладоши просто так, и тем, кто на сцене, постоянно улыбается и вертится на стуле, который вращается во все ей необходимые стороны, специально для нее заказанном и любезно предоставленном заведением, выбирает из меню в основном фирменные лигдовийские пирожки, большое количество зелени, пушистый camembert и красное вино с легкими танинами; каждые выходные (чаще в воскресенье) захаживает женщина роста откровенного, телосложения рассыпчатого, взгляда влажного и неморгающего с мужчиной, но с разными в каждое новое посещение (сейчас это Эрик), берет много и разнообразно для Эрика, а для себя сначала виски со льдом (какое ужасное сочетание), потом водку с сардельками, долго танцуют, даже если нет музыки, порой уходит одна, выгнав перед этим Эрика, Ерика или Марика, плачет, долго сидит на цветочной клумбе; мужчина возраста трех разводов посещает «Дудки-чай» почти каждую пятницу в неизменно темно-синем костюме и сером галстуке, предпочитает пирожки с клюквой, индейку под разными соусами и много пива, если вспоминает, то перед уходом заказывает моченых яблок и селедку на вынос, иногда выходит на сцену и поет неизвестную никому арию, после того как женщина отказывает ему в танце, долго кланяется; каждое воскресенье в двенадцать часов дня приходит семейство тенгриистов в составе четырех человек, говорящих на незнакомом окружающим языке, тыкают толстыми пальцами в меню и ждут заказа, попивая тем временем арсу, принесенную с собой, т.к. у вас арсы не бывает – так среагировали они когда-то на замечание (объясняя на пальцах, на сорока толстых пальцах), что свои напитки употреблять здесь нельзя, после завтрака они засыпают прямо за столом, просыпаются часа в четыре и, долго хрюкая, трут глаза, качают головами, наверное, от удовольствия или в знак благодарности, и уходят; закономерности у других граждан этого города в посещении чайной не прослеживается, и поэтому запомнить их, дать им роль персонажа, пусть и второстепенного возможным не представляется, хотя некоторые подходят, просят, говорят, что могут начать посещать «Дудки» регулярно, и им говорят, что если в течение, пока идет повествование, они будут делать это систематически, то тогда можно рассматривать их в качестве потенциальных персонажей, и то если найдется место, и колоритны будут действия дебютантов.
Говорит один из дебютантов:
– Я приходил каждый день и напивался в дудку, потом засыпал на столе в основном с зеленой скатертью. Думал, меня заметят как постоянного посетителя и дадут роль, но меня как-то раз просто не пустили в чайную. Несправедливо. Кстати, меня зовут Мартин, знакомые называют просто Март, и родился я в марте. А еще я знаю Изольду. Она куда-то уехала. Вот когда приедет, попрошу ее помочь мне стать персонажем. Еще у нее Рудик я слышал богатый.

Проходит определенное время, и после него, через три дня возвращаются в город Изольда и Илона.
На улице, по-моему, опять осень.
Впереди них едут большие ящики белого и красного цвета.
Этот цвет кому-то может о чем-то сказать, кому-то – нет. Если кто верит, что цвета могут говорить, то они начинают болтать, и цвета повествуют, где же все-таки были вышеупомянутые особы.
Ящики выезжают на хлипкий мостик, можно сказать, что настил его тонок, можно сказать, будто шелк, можно подумать о следующем шаге, ведущем в прекрасную пропасть, можно не думать, так будет спокойней, а у идущей навстречу женщины на коленках порваны толстые, плотные колготки, которые неряшливо обвисли, но ящики минуют мост, и за ними следуют наши барышни в длинных одеждах, пританцовывая и веселясь, играя на барабанах и дудках, хотя они понимают, что не вписываются ни в одно из существующих пространств, даже если начать их складывать, или строить из них пирамиды, или лепить путника, как раз эти пространства выдувающего на ходу, делая из них яйца, из которых вылупляется тот хилый мостик, ведь проходя его, привидеться могло все, что угодно, но к счастью или к сожалению этого мостика давно нет, на его месте выложен каменный, а значит, Цирцея и подобные ей искусительницы не привидятся, тем более не обнимут тебя, не поцелуют, не раскроют пред тобой врата вожделений, независимо от того, постигается ли новое или забывается старое, во всяком случае, сейчас о новом узнать боязно, а старое истрепалось, и ты умираешь хорошим только потому, что никому не нужен, только потому, что ты не миф, и даже если ты зернщик, ты не будешь Пушкиным оттого, что эмоции переполняют тебя, а значит, отсутствует мысль, хотя ты можешь быть напичкан апофегмами, но они оказываются без изнанки, без места, где живет вечность, где нет того мостика, который выдерживал только нарисованное перышко без какого-либо пушка или маковки, застрявшей в нем.
– Ты заметила, что мост дрожал, как осенний лист, будто вот-вот развалится? – спросила Изольда.
– Фокус, – ответила Илона.
– У меня каблук из-за этого в щель провалился, там и остался.
– Не ной.
– Лжешь ты, – хныкнула Изольда.
– Ной, не ной, ковчега не будет.
– Ложный миф. Время исказило перевод этого мифа. «Каждой» означает «одной», «единственной», одна пара твари, т.е. Ной с женой, они и спаслись. И после началось засилье человека и религии, а последняя трактовала экзегезу в своих интересах, присовокупив к ним астрологию как мощный символ влияния, который до сих пор пытается им оставаться, не смотря на явные признаки бесплодия.
– Ответ хорош, но я хочу жить в недалеком, лощеном мире и казаться глупой, так что прекращай такие разговоры. У нас у каждой уже по три мужа, вот что должно радовать. Или огорчать? - задумалась на мгновенье Илона.
– Распакуем и тогда посмотрим. Еще недолго идти, только площадь пересечь, а там недалеко и сад и дом наш.
– Смотри, собаки и кошки впряглись в упряжку. А страшные какие, грязные, будто черти.
– Это тебе в темноте кажется, – смело произнесла Изольда.
– После площади нужно чуть вправо уйти, все время забываю, а то выедем к котельной вместо сада, а оттуда под горку трудно будет выбираться обратно, по-другому никак не выехать. В темноте не разглядим.
– Я не могу идти так, на одной туфле каблук, на другой – нет, а оторвать второй не получается. Это я мучаюсь из-за Рудольфа.
– Сколько мы для них делаем, чтобы их репутация не пострадала, – вздохнула Илона.
Так они шли, разговаривали, перескакивая с темы на тему.
Рассказывает человек, наблюдавший со второго этажа своего дома, как они пересекали площадь:
– Два тусклых фонаря, два ящика больших, тащившие весь этот воз чертята, две барышни. По мере удаления от фонаря, тени самоувеличиваются, дрожат. На одном из ящиков сидит сова, или птица, очень похожая на сову, или это муляж. Потом мне стало не интересно, я задвинул шторы и отошел от окна. Положил макароны на тарелку, начал есть, налил кофе, начал пить. Подошел опять к окну, приоткрыл штору, а воз и нынче там, где его остановил мой взгляд, но он тут же продолжил движение, когда я вновь начал смотреть на него. Я закрывал шторы, через некоторое время открывал – то же самое. Если бы я пошел спать и выглянул только утром, он стоял бы еще там? Я не знаю. Поэтому я решил досмотреть их движение, пока они не пересекли площадь и не скрылись из виду. Наверное, что-то бесовское в ящиках было. На следующее утро я вспоминал свой сон, как явь.
Говорит жена человека, наблюдавшего со второго этажа своего дома, как они пересекали площадь:
– Два мутных маячка, киота два резных, огромных, тащившие весь этот воз бесята, две дéвицы – все это вымысел, да потому что в это время так темно, что можно вдруг уверовать, как дюже ты ослеп, а те фонарики, сдается мне, не просветленье, тем более на мужа моего в тот вечер-ночь напал глубокий сон. А может быть, они пошли не через площадь?
– Пойдем не через площадь? – предложила или спросила Илона. – По булыжникам труднее ехать.
– И идти тоже на одном каблуке. Пойдем.
Если дорога приводит нас туда, куда мы желаем прийти, – возможно, так бы хотелось подумать Изольде и Илоне, если бы они могли или хотели этого, – пусть и преполненная страданиями, значит, она воплощает наши мечты в формы, и мы забываем о страданиях, у нас остается только мудрость, пришедшая через них, и мы готовы опять пуститься в путь, заранее вообразив мечту, и на трудных отрезках набираться мудрости, не замечая холода, жары, ливня, соблазна, полосатого банта с плюшевыми земляничками, мы научились бы терпеть, а через терпение познали бы истину, и поэтому нам хочется страдать и становиться значимей.
Но, слава богу, ни Илоне, ни Изольде не захотелось даже начать об этом думать. Сначала буквы попытались выстроить слова, фразы, но быстро спохватились, и сейчас, дружно сложившись в хаос, мирно бездействовали.
Две дéвицы шли, иногда поглядывая на звезды. Звезды попытались составить для них гороскоп, но видя, что за ними наблюдают в огромные рефлекторы, постыдились, что их могут застать за бездельем и вдобавок уличить в надувательстве. Они же все-таки звезды.
Идеальное начало, чтобы рождаться, но путницы уже подходят к дому, перед этим минув сад, мостик, город, мир, могилу 0000 и страдания. Опять одиночество среди множества, среди множества одиноких. Опять единожество. Опять этот потрепанный лоск. Ошеломите. Не получается. А зачем? Срочно припарку. Припадку дайте дорогу. Но тупик, но двоякий, но и там и там. А где вход? Никого. Никого нет. Нет ни одного живого существа, но слышен полилог, ни одного ромбика нет на полиэтиленовой скатерти. Ни-ни. Зарегистрируйте. И вот оно полиморфное одиночество. Один единственный полиптих. Здравствуйте! Мечется полиэхо, гаснет. Здесь князь, граф, полиграф, поликнязь. Но запах один. Один сатаненок. Его достаточно. Сад заканчивается. Место назначение достигнуто. Дурман от сада улетучивается только в доме.
Только в доме мечты поняли, что их осуществили. Они открывают киот и оттуда… вываливаются с металлическим грохотом добры мóлодцы.
Но дороги бывают разные. Может быть просто линия, вместо дороги. По ней идти трудно, можно упасть. Но на ней найдется точка, где может родиться этот мужчина. Этот мужчина может любить женщину. Эта женщина тоже может любить мужчину, но этого не делает. Она не знает, что такое любовь. Она думает, что это любовь. А возможно, она не может удержаться на такой тонкой линии или она далеко от той точки, где находится мужчина, который может тосковать по той женщине, которая может любить этого мужчину. Мужчина может любить другую женщину, но он этого не делает. Он тоскует. Он может не тосковать, но он тоскует и создает ее, и создает ее дояркой. Потом разбивает ее вдребезги. Потом создает ее актрисой, телефонисткой, будущей мамой, просто курящей сигарету, но, в конце концов, он делает ее бестией и ему это нравится, хотя из-за этого он ее и теряет. Он снова тоскует. Он становится знатоком анатомии и может сотворить кого угодно, но он этого не делает. Мужчина перепрыгивает на другую линию, на ту линию, куда перебралась женщина, но теряет равновесие и падает.
Говорит соседка Изольды и заодно Илоны Маргарита:
– Петр любил Изольду. Она кокетничала с ним. Он стал курить, как она. Пытался жить ее интересами. Но она вышла замуж за Рудольфа. Он тосковал. А когда она уехала, он пошел гулять и сорвался со скалы, равновесия не хватило. Никто не знает, случайно это произошло или это был порыв. Видно, линия жизни у него – страдать. Но эта история не имеет никакого отношения к тому, что о ней пишут.
Изольда узнáет об этом только на следующее утро. Она может огорчиться, всплакнуть, разрыдаться, наверное, может, но это будет известно завтра, т.к. сейчас почти ночь, и они с Илоной испытывают своих, третьих по счету, мужей.
Говорит опять соседка:
– Еще, если интересно, пропал дом, который напротив тарратории. Нет его. На его месте трава почти зеленая и бюст стоит чей-то.
– Как может исчезнуть дом?
– А я откуда знаю? Исчез же.
– Предположения есть?
– Есть парочка, но думается, болтают, – отвечает соседка.
– И какие же?
Говорит специалист по паранормальным явлениям:
– Это пара нормальных явлений. Я считаю их нормальными событиями.
– Почему два и почему нормальные?
– Первый, это случай с появлением фужеров с кисломолочным продуктом и свастикой, второй, это исчезновение дома. Сейчас поговорим о доме. Его стерли, и это вполне нормально. Вы, например, нарисовали дом на бумаге карандашом, мелом на доске, красками на холсте, и что, вы не можете стереть его? Можете. Так и тот или те, кто когда-то «нарисовал» этот дом, может тоже просто взять и стереть его. Может? Может. Вторая версия – его съели. Вы слышали, что есть животные, которые иногда едят землю, глину (щелочную почву) для нейтрализации кислот, вырабатываемых при поедании большого количества, например, фруктов, для поглощения токсичных веществ при поедании, например, ядовитых листьев, при нехватке натрия. А кто-то съел дом.
– Это пара нормальных объяснений?
– Да. Остальные объяснения из области фантастики, так что их в пример приводить не буду.
– Спасибо!
Вот такие люди живут в Кешфехердессе.
Давайте, ради интереса, остановим любого жителя этого города и спросим: как был одет черт, когда вы его видели в последний раз? И услышите, что они не будут отпираться, мол, не видели его, мол, чертей вовсе нет, мол, черти, не носят одежд, они просто будут вспоминать во что был одет черт ли, бес ли или кто-нибудь менее реальный.
Отвечает фабрикант:
– Шорты на нем были.
Отвечает человек в спортивной форме:
– В плаще, а под ним шорты.
Отвечает молочница:
– Плащ был почти прозрачный и шорты почти желтые.
Отвечает человек в шортах и плаще:
– Я давно его не видел. Уехал что ли куда-то?
Отвечает не житель этого города:
– Вы думаете, что бывают черти и вдобавок они ходят в одеждах?
Вот такие граждане Кешфехердессы.
У них даже сны не бывают странными.
Они говорят о снах так:
– Я сегодня видел обычный сон.
– И мне снилась обычная синяя корова, сидящая в кресле.
– У меня беременный мужчина курил сигарету. А не вредно ли курить беременным?

На следующее утро Илона и Изольда выходят со своими механическо-электрическими мужьями на прогулку, которая будет обладать чисто субъективным характером, и поэтому не обязательно наряжаться, а достаточно облачиться в домашний халат и, прогуливаясь по аллее, сидеть и пить горный чай на веранде, что не помешает поздороваться с мороженицей, осмотреть у нее ассортимент, улыбнуться и пойти дальше, что не запретит зайти на рынок и купить парочку мандаринов, не затруднит дать девочке, прыгающей через веревку, один из мандаринов, не стеснит окликнуть жену хозяина ресторана и заговорить с ней о ее прекрасной шляпке, но все это быстро исчезает из подсознания и не осознается как исчезнувшее, остаются только воображаемые восхитительные отклики воображаемых знакомых, встреченных на прогулке, об их хорошо выглядевших мужьях, и думы о совершении более значимого выхода в свет. А пока над городом, лет пятьсот назад, летает фиолетововласая ведьма – ведь тогда они умели летать, – не вызывая вывих пространства, чья контрастность была присуща самой структуре тогдашнего быта, его лжи, его одиночества и житейского несовершенства. Но и пространство по сути своей субъективно, как его не интерпретируй, как не переворачивай, как не треножь, как не четвертуй, и, складывая эти тенденциозности, получаем, что утренний моцион Изольды и Илоны проходит удачно, и они все четверо с аллеи входят в площадь, на которой сегодня должен пройти карнавал, а сейчас здесь тихо и спокойно, только молчаливо полируется булыжник, натирается камень, устанавливаются фонари и огромные винные бочки.
Рассказывает организатор карнавала:
– Этот карнавал в честь последнего упавшего с дерева листа. Все веселятся и много пьют. Карнавал продолжается до тех пор, пока последний участник не упадет, сполна наполнившись вином. Традицией является бить друг друга большими, мягкими, резиновыми палками, называемыми листрутенами, как бы аллегорично сбивая листья с веток. Иногда карнавал может длиться неделю. Вино бесплатно.
Говорит участник прошлогоднего карнавала:
– Я быстро упал. Подмешивают что-то в вино, чтобы карнавал быстрее заканчивался. Раньше поразмашистей было. Я выдерживал до трех тысяч ударов. Эх, повеселимся!
На карнавале Рудольф сломался, а Роберт упал в фонтан. Пришлось их везти домой на телеге.
Вызвали мастера издалека. Он их отремонтировал, но из дома посоветовал не выпускать – слабоватый оказался организм. Но для домашних дел и утех их хватало.
Но нашим императрицам хотелось еще.
– Мне трех Рудольфов не хватает.
– И мне трех Робертов маловато.
– Я же не набираю кого попало, я мужа своего набираю, – говорит Изольда.
– А я же не кошку завожу, я мужа своего завожу, – говорит Илона.
– Одно неудобно – у них одно имя.
– Пора давать им другие имена.
– Будет другое-третье, а одно как-то нелепо, – предлагает Изольда.
– Побрыкаются да привыкнут и к другим именам, – соглашается Илона.
– Им еще братья не помешали бы.
– Это точно.
– Купим, если надо пристройку, общежитие.
– Братья ведь, уживутся.
– А то чуланчик становится маловат, – сказала Изольда и хихикнула.
– Коробочка-то треснуть может, разойтись по швам, – подхватила Илона.
Так они еще долго переминались со слова на слово, пока не заиграла скрипка. Они полуразложились на белом диване, и впервые перестали разговаривать, и слушали Исаака.
Когда музыка прекратилась, на сцену вышел черт. А где он еще может появиться, тем более выйти открыто на обозрение? Таков был Кешфехердесс. Возможно, черт в этом городе и родился. Не где-нибудь там в лесу, в огребной яме или в дымоходе заброшенного ада, а прямо в городе, в доме, в квартире на белых простынях, и прозрачной водой омыт был. Но как бы мы его не хвалили, а просто так он появиться не может, тем более на сцене. Его что-то привело. Что-то бесовское. Вы думаете, кто-нибудь заметил, что это черт? Ни-ни. На сцене стоял хорошо одетый мужчина, правда, некоторые элементы одежды выбивались из общего стиля своей яркостью и несуразностью, но все думали, что таков замысел. И глазки его бегали, и копытца болтались в курносых туфлях, и рожки чуть приподнимали шляпу, но его объявили и он пустился в пляс (черти очень хорошо танцуют степ), и протанцевал этот номер не хуже самого Астера, да что там не хуже – лучше, намного лучше, ведь было сказано, т.е. написано выше, что черти очень хорошо танцуют степ – сейчас уже без скобок.
Исаак, конечно, огорчился, что ему хлопали менее громогласно, но Исаака не проведешь. Он должен был что-то придумать, чтобы Исаака опять считали Иеговой, ну или кем-то повеличественней. И он посадил за рояль дочь, и заиграли они свою давно отрепетированную импровизацию, за темпом которой не успевали даже они, но они-таки знали, как из такого положения выкрутиться, и они-таки выкрутились, что даже закончили чуть раньше.
И теперь более оглушительно хлопали Исааку. Черт, разумеется, не был повержен полностью, но наказания в своих кругах, я думаю, ему не избежать – проиграть человеку было позором.
Тем временем, пока происходила эта дуэль, удалось узнать, отчего вдруг черт объявился на людях. Оказывается, ему стали интересны Роберты и Рудольфы, как экземпляры бездушные, безвольные, бесцветные и всякие другие с приставками «бес» и «без», и, естественно, раболепные. И он хотел перетащить их к себе, reduction ad absurdum саму нелепость, заявив, наконец-то, реально о существовании черных, подземных дыр. А сколько попыток было сделано ранее, сколько помоев выливалось на него, подслушивающего под окном, сколько собак было спущено и сколько прелюбодеяний было высмотрено им, чтобы попытаться повелевать человеком, но ничего не получалось, да потому что он обхаживал людей нерелигиозных, думал, что человек религиозный ему не под силу, а додумался бы, что существо поклоняющееся есть существо тряпичное и пластилиновое, смотришь, и вышла бы затея. Эх, какая вышла бы забава!
Говорит черт:
– В противовес ревизору, меня не ждут. Да и боятся меня не так, как его. Если и ждут, то все равно не верят, что я заявлюсь. И тем более не готовятся к моему приходу, а скорее наоборот. А я, как думаю, пострашней буду да попотрясающей. Конечно, меня можно застать врасплох, сдуру хватить скалкой – но какова должна быть скалка, практически спрашиваю я? Какова смелость должна быть, чтобы увидев меня, не остолбенеть? Я могу не перевоплотиться, появиться как есть, чтобы как бы сразу сбить с пути без предварительных ласк. Но чаще всего я ухожу в самоволку для души, так сказать, и тогда я просто гуманный. Поговорить, посочувствовать, помочь даже я готов, но не верят мне, и я это понимаю, а как мне верить, коли копытца сквозь душу проглядывают. Посмеются, будто я им привиделся. А ежели ревизор на пороге, то о жизни идет речь, как они думают, об изгнании, а в изгнании разве жизнь. Но в ревизора я превратиться не могу, там нужна сноровка, особое умение наводить страх, а у меня что – рожки да бороденка, что у некоторых смех вызывает… А степ танцую я хорошо. Как мне хлопали! У нас над этим смеются, но все равно в печь на пару лет посадят, потому что уступил хоть в чем-то человеку. Не дают развиваться таланту. Бесовщина. И я тоже ей отдался, но, думаю, не полностью. Разожмурил глаза и отшатнулся. Но мне надо привести этих кукол. Они и вас до добра не доведут. Странно получается, если я говорю, что они вас до добра не доведут, значит, я должен быть доволен, ан нет, т.е. да, но они нам самим нужны. А кто еще, если не они? Мы всех перепробовали. Правда, мы так говорим, на самом деле – не всех. Лень у нас тоже присутствует. У вас автомобили есть, поезда, самолеты, а у нас нет. Все сами. Ну, летать можем, так это нелегко. Нас постоянно донимают ложными вызовами. Говорят, например: черт бы тебя побрал, и вот я спешу туда, а адрес-то не сообщают, вот и приходиться рыскать по всему свету и по всей тьме, где-то подслушивать, где-то подглядывать, с кем-то водку пить, чтобы язык развязать, где-то завыть шакалом, правда, шакалу не нравится, когда прикрываются его именем, а где-то превратиться в искусителя. Но не боятся нас так, как ревизора. Не накроют стол яствами, не почешут за ушком, не подкуют золотыми подковами в качестве подарка, не подбросят красну девицу в перины, да и перины-то не постелют, вот и приходится изворачиваться, юлить, танцевать, играть, но зато все умею, гандикап любому гению могу одолжить, но как играет Исаак, так не могу. Не выждал столько, чтобы попрекать… Я чувствую, что у Илоны на уме еще и четвертый муж. Пошли бабы вразнос. Разоткровенничался что-то я. Мне пора. Пойду за столик к Изольде и Илоне, а станцевать еще, станцую, может быть, мне как раз и Исаак подыграет, вдруг и ему когда-нибудь сгожусь… И еще одно… Хочу рассказать интересную вещь. Мне приснилось недавно, что я женился. Обычно это я прихожу в сны, а тут на тебе, мало того женился. Вы видели когда-нибудь женатого черта? А жена в виде табакерки. Такая забавная, раскрашенная. Как объятия раззявит, и давай меня к себе затаскивать, а я чихать начинаю. И чихал и чихал, пока не проснулся. Чёрти что снится. Ладно, поскакал я.
Черт подошел к белому дивану.
– Разрешите представиться, – начал было он, но осекся, потом быстро сообразил и продолжил, – чертловек Адам. Этот танец я посвятил вам, дорогие дамы. Я давно его посвятил, но только сейчас понял кому. Видел вас на карнавале. Я узнал вас, как бы вы не прятались под костюмами, но костюмы не расшифровал.
– Я была бородавкой древесной.
– А я – дуплом, и меня зовут Изольда.
– Меня – Илона.
– А дупло былое полое, или мне так показалось? – спросил Адам.
– Я была полая, я могу быть полой.
– А я была наполнена опилками. Натуральная была… почти. Натуральней меня никого не было. Все в каких-то бумажных, пластмассовых оболочках, а внутри те мерзкие внутренности…
– Извините, я тут услышал, что вы говорите о карнавале, – начал мужчина с разбитым носом и большими ушами, подошедший внезапно. – У меня большие уши, поэтому у меня хороший слух и потому я писатель, ведь грех им не быть, везде столько всего рассказывают друг другу, столько разных историй, небылиц, тайн, я слушаю, записываю, не успеваю облачать их в форму, ну это по причине моего нездоровья, у меня бывает нездоровье, мелкое такое, даже сам иногда на него не обращаю внимания, сожгу бывало том, другой, наговорю гадостей, приличных гадостей, даже можно сказать, милых, и все на этом, а на карнавале я изображал слепого, натыкающегося на деревья.
– Что вы этим хотели сказать? – спросила Изольда.
– Ничего, каждый пусть выдумывает свое, – сказала сквозь набранный в рот молочный ликер Илона.
– Я уже говорила, повторю: я была дуплом и, по-моему, вы на меня натыкались, лапали.
– Я как будто ощупывал дерево, хотел определить породу – как бы немного оправдываясь, сказал мужчина с большими ушами.
– Вот оно что? А сейчас вы зрячий?
– Сейчас, да.
– Жаль. А сейчас сможете определить породу? 
– О, конечно.
– Тогда пойдемте, потанцуем. Меня Изольдой величать.
– Пойдемте, – улыбнулся мужчина с разбитым носом.
Они уходят. Танцуют.
– А как вы так научились танцевать? – спрашивает Илона Адама.
– Столетия тренировок.
– Так вы черт, или как вас там? Точно, точно. Как это я сразу не догадалась.
– А как вы должны были догадаться?
– Вы такой стеснительный.
– Не может быть, я опасный и цепной.
– Ой, перестаньте. Вы-то мне и нужны.
– Я? – удивился черт.
– Вы, наверное, можете мне подсказать, где наши настоящие мужья? Позвонили как-то и пропали. Мой и Изольды.
– Которые Роберт и Рудольф?
– Да. А вы откуда знаете? Ах, ну да. Вы же это… оттуда.
– Они в раю.
– То есть не у вас?
– Нет.
– А почему они в рай попали? – спросила Илона, перед тем выпустив потешное Ха-ха, почему-то не попавшее с саму прямую речь.
– В командировке они.
– Так они вернуться?
– Если захотят.
– А они захотят?
– Вряд ли.
– Это почему же?
– Кому же раю не понравится.
– Они там, значит, веселятся?
– В раю работают, это в аду веселятся.
– Хм, а я думала наоборот. Так, если что, то лучше к вам?
– К нам, обязательно к нам.
– Почему же все в рай хотят? – спросила Илона.
– Там все для души. Работают, но для души, а у нас вечеринки каждый божий день. Хочешь, не хочешь, а веселиться надо – сказал черт и закинул ногу на ногу.
– Надо к вам.
– Так полетели.
– Подумать надо. У вас и оргии, вернее всего, есть?
– Еще какие.
– Ух! – мечтательно выдохнула Илона.
– Но к нам в командировку нельзя, к нам сразу навсегда. Еще согрешить надо, перед тем, как к нам соберетесь. А с прежними вашими-то грешками вы напрямки к нам попадете, без пересадки.
– Позже, давайте позже. Сейчас столько дел, – сказала Илона и задумалась.
Или это все похоже на дела. На самом деле дел, возможно, нет. Так, делишки, можно сказать, делишечки. Играть в куклы, это разве дела. Вот королевой сделаться – это да. С крупными ногами, если уж топнуть, чтоб грозно бы выходило; со здоровущими кулаками, если уж пригрозить, чтоб сердце в пятки спряталось; с большущей грудью, чтобы ни у кого больше не было – ведь королева все-таки; с голосом, если рявкнуть, чтоб дрожь до двенадцатиперстной кишки пробрала; такая королева должна быть, другой не надобно; королевой быть не просто. Уже и королевой быть не хочется. Значит, удался образ. Чтобы быть кем-то значимым, надо многим пожертвовать. Может, актрисой стать? День с ночью надо путать уметь и слезы огромные, прозрачные пускать, чтобы они медленно скользили глицериновой консистенцией по щеке, читать килограммами и центнерами запоминать, не стирая улыбки с заплаканного и сонного лица, уметь изображать идиоток и самой стать впоследствии ей, не прерывая беременности и прочих бытовых дел. И ты падаешь в перину подушек и мечтаешь, чтобы тебе делали массаж десятки рук, и сотни пальцев касались твоего тела, и проникали внутрь символы плодородия, и ты готова подавиться этим символом или символами, и никакие желания сделаться королевой или актрисой; и элоквенции настырного Адама не убеждают продать души (пусть не совсем души, а так – полудуши) ненасытных и уже родных Рудольфов и Робертов.
– Что вы, Адам, мы наоборот хотим приобрести еще, а вы предлагаете нам продать наших любимых мужей, и даже не их, а их души…
– Полудуши, замечу я, а может, в них и не наберется и четверти или того менее.
– Да как вы смеете, у них настоящие, полноценные, стопроцентные души. Изольда, мы уходим, у меня идея!
Если Илона так заявляет, то вскоре что-нибудь произойдет, то ли в их жизни, то ли в жизни других, то ли в целом городе, а кто его знает, может, и за его пределами, но в основном в их жизни, и в основном в том, что касается увеличения мужской половины.
Она может сказать и по-другому:
– Изольда, у меня мысль, вставай!
Или так:
– Изольда, эврика! Питер, слазь с меня.
Или обычно:
– Изольда, я знаю, что делать.
Или пафосно:
– Изольда, нам будет завидовать весь мир, да что там весь мир – весь город! Одевайся.
Или обычно, но загадочно:
– Изольда, я что-то придумала, ты обалдеешь!
– И что на этот раз? – не без интереса, но как бы само собой разумеющееся, спрашивает Изольда.
Лишь одно слово в этих восклицаниях присутствует постоянно: Изольда.
Рассказывает Питер:
– Когда она крикнула, Изольда, эврика! я подумал, что так у нее проявляется оргазм, но она меня тут же сбросила, сгребла в охапку одежду и умчалась, не одеваясь, прочь. Я только не понял, кто такая Изольда.

Кому-нибудь стало страшно, что мир сходит с ума, что сходит с ума город, что хотя бы сходят с ума эти две тетки? Кто-то скажет, пусть страшно, зато интересно. Смотрите, что творится во вселенной: горит, пылает, замерзает, остывает. А почему за каким-то забором или в каком-то городе, которого и на карте нет, не может происходить что-либо близкое к метафизическому безумию. Только люди, способные к безумию, приносят глубокие откровения истины (Πλατων); не было бы безумия, не было бы истины; истина не что иное, как грамотно распределенное время, а 1936 год это и есть то безумное время, то время, которое ценили, берегли прожитые дни в памяти, заворачивали бережно в тряпочку, нарезали на минуты, если вдруг падали на пол секунды, их аккуратно поднимали, возвращали в память, ибо понимали, что истины без них не познать.
Вспоминая любой эпизод в «Дудки-чай», мы замечаем, что ни одна минута не была потрачена зря. Там не было посетителей, которые случайно оказывались за столом, напивались, потом оправдывались, мямля под нос только на третий день: я пьян, значит, существую. Все было гармонично распределено, пусть с долей несуразности, кстати, на нее нужно больше времени, так как ее нужно попытаться понять, и совсем не обязательно ее понимать, сама попытка заставит анализировать даже серое околопространство, на что и нужно дополнительное время; но это и есть другое время, которое смещает пространство, а на самом деле сейчас 2011 год, ведь на абсурд, на его понимание нужно больше времени, и в Кешфехердессе его как раз достаточно. Если в этом городе было бы все однозначно, то, возможно, это был бы другой город, который можно было найти на карте.
Но кто-то спросит, а что будет с городом потом, когда закончится эта история? Будет пустота. А пустота – это ничего, это ноль (пусть хоть четыре нуля, все равно ноль), а ноль это новая точка отсчета. Но у нас есть своя точка отсчета, и это замечательное место «Дудки-чай». Если заглянуть туда, заглянуть так, чтобы увидеть Илону, разговаривающую с кем-то невидимым, наверное, с чертом, и Изольду, танцующую с кем-то, ей все время закрываемого, то можно немного понаблюдать за ними. Но уже через некоторое время слышится вскрик Илоны, который внимательный читатель слышал ранее, просто сейчас этот возглас: Изольда, мы уходим, у меня идея, улавливается с другой точки. Изольда тут же бросает партнера, изображавшего недавно слепого, натыкающегося на деревья, и выскакивает вослед Илоны, а та в свою очередь успевает на ходу придумать рифму к последнему действию Изольды – Акакиевич, хотя не понимает, для чего она это делает.
Тут же вмешивается специалист по стихосложению, седовласый профессор Фехер:
– Хочу заметить, и этого нельзя не заметить, что такая рифма называется гипердактилической, т.е. ударение на четвертом от конца слоге и еще закрытой, ибо оканчивается согласным звуком. Можете в любое время задавать вопросы, отвечу, если знаю. Я часто по этой аллее хожу, особенно часто – по вечерам, я ведь пенсионер уже, а вы знаете, люди моего возраста любят гулять. Очаровательнейшая аллея, уединенная и молчаливая, как раз то, что нужно поэту. Вы можете со мной прогуляться, я вам почитаю свои стихи. Что-нибудь из необузданного, или вам нравятся более чувствительные? Подберем, подберем. Одическое можно, воздыхательное. Правда, рифма к слову «выскакивает» какая-то право мятежная. В какую тему она может быть положена, как можно ее развить, не пойму.
– А попробуйте, вы же специалист.
– Архаичная какая-то. Сами представьте, отчество жалкого чиновника. Это я раньше баловался шаловливыми и шероховатыми рифмами, а сейчас как-то несерьезно.
– Смотрите, сколько народу вокруг вас собралось, все ждут.
– Ну, хорошо, дайте немного времени. Я на ходу, так сказать, сразу думать буду и записывать, так… первая строчка… вторая… а так бывает?... думаю, бывает… тре… и последняя, хватит четыре строки.

Только она – безумная с колесниц выскакивала,
Чтобы бродить по аллеям скрипучим, вынашивая
Где-то в середине пупка Гомера Акакиевича.
Каким он будет наш-то Гоголь? – спрашивала.

– Что за чушь насочинял этот профессоришка? Изольда, ты поняла?
– Примерно, – и чуть погодя, уверенно сказала. – Я все поняла.
– Что я хотела тебе сказать, ах да, мы сможем наши галлюцинации материализовать, – прозвучала очередная идея Илоны.
– Ты уверена? Кстати, долго этот профессор будет за нами летать?
– Сейчас уберем… Вот и все, нет его. Примерно так у нас появятся четвертые мужья.
– Мы опять куда-то поедем?
– Полетим.
– И когда? – с гримасой спросила Изольда.
– Сейчас. Возьми это. Как хочешь возьми. В рот, в вену, затянись, не важно, главное прими его, прими его таким, какой он есть, с несносным характером или мозгами с наперсток, с одной ли рукой на спине или с двумя спинами на руке, не важно, с тонной ли слов, извлекаемых пяткой, или с двумя ли пятками на языке, и это не важно. Вдохни глубже. Это из нашего сада, экологическое. Еще вбери. Ну что, полетели? – с милой и далекой улыбкой сказала Илона.
– Я не могу поймать пирожки.
– О, милая, тебя не туда понесло.
– У пирожков озноб, я чувствую на себе. Я хватаю третий от себя, и что мне с ним делать? Я разговаривать с тобой не хочу, нет, хочу, нет, не хочу, хочу, не хочу…
– Смотри, все превратились в манекенов, в роботов, а официантка в куклу…
– Пусть предоставит сертификат… – уныло требует Изольда.
– Вот и наши Роб и Руд. Как они быстры…
– У них все такое длинное. И все эти пятьдесят метров во мне, сто метров. Как в меня все это вошло…
– Я разрываюсь от удовольствия и от земного притяжения… – бормочет Илона.
– Я уже беременна, нет, это моя ягодица на пупке…
– Я готова…
– Я ничего не помню… кроме уха, во всю глубину лица.
– Жаль, что галактика такая маленькая, – почти кричит Илона, разводя в стороны руки, и они растворяются.

Через месяца два у них было больше пятидесяти мужей, похожих не только на себя, но и на гномиков, на лингам, на кукол, на обычные фаллоимитаторы, на необычные тоже, на статуэтки, на скульптуры, на галлюцинации. Это стало их навязчивой идеей. Что это? Половые ли гормоны стали интенсивнее, безысходность ли от ограниченного пространства, честолюбие, может, влюбчивость, возможно, идеология или мода, сочувствие ли разыгралось, власть затмила, подчинение себе некого примитивного сознания или же обычная земная выгода? Но вернее всего, желание принадлежать марионеткам стало основной и единственной причиной. Количество братьев все увеличивалось и увеличивалось. Все это было двигающее и почти живое.

Если эта история закончилась бы, то она бы закончилась обязательно в чайной «Дудки-чай», но она продолжается, и продолжаться она может где угодно.
Говорит случайный прохожий, проходивший мимо чайной:
– Да, где угодно. Она продолжается везде: на траве, крыше, корте, в подвале, потому что, куда ни глянь, там их мужья.
Эта история продолжается и ныне, и на подернутой от времени легкой телесностью том же диване сидят две старушки. У каждой в руке бокал с белым вином или молочным ликером. Они то мило беседуют, кивая головой и покачивая туфлей, то молчат, разбежавшись по краям дивана, то смахивают застывшую слезу со щеки, даже если ее нет, то пудрят лоб и непрестанно курят. Одна из них идет танцевать, или не важно, куда она идет. Играет скрипка и рояль, над которым висит картина. Все льется чинно и неторопливо, пока не раздается вскрик:
– Изольда, мы уходим, у меня идея!

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.