Шапка

                                  

Назад

Ружье

РУЖЬЕ

 

   Из моего окна на третьем этаже были видны два сада, разделенные асфальтовой дорожкой метра два шириной. Ни в чьей собственности они не были, но охранялись жителями домов, к которым они примыкали. Точнее сказать, за одним садом, что поменьше, наблюдал дядя Ваня, отец Ленки, грек по национальности, а другой, что побольше, патрулировал слегка хромой, с приквадраченным лицом, носивший один и тот же пиджак с одной-единственной медалью и оттопыренными карманами, не очень старый дед, мы так его и звали – дед.
   – Какой я вам дед.
   Сдались им эти сады, тем более не их сады-то, так нет, выполняют какой-то придуманный долг. Там-то яблок шиш да не шиша, в основном такие, какие только мы и будем трескать – кислые, вязкие, но нам было все равно, лишь бы взобраться на дерево или потрясти его, набить карманы, а потом, едя, морщится, но продолжать заполнять превращенную в пеликаний ковш майку. Иногда приносили часть урожая домой, но в домашних условиях интерес пропадал, и мы снова как саранча налетали на сады.
   Иногда к самозваным привратникам присоединялись их жены, когда тех не было или они почивали после обеда. В тех случаях в ход шли физиономические нападки.
   – Я вас узнала, вот родителям-то расскажу, вспорят они вас, будете знать, как воровать.
   А мы знали. Стучали в дверь.
   – Теть Маш дайте попить водички.
   Она приносила.
– А еще можно?… А еще?
   В то время в саду орудовала другая часть шайки.
   Часто мы залезали в сад, играя в прятки, в войну, или просто полежать под кустом желтой акации.
   Откуда появилось в доме ружье, сделанное из дерева, я не помню, помню лишь, что отец не собирался отдавать его мне, потому что оно выглядела как настоящее, только цветом было черно-рыжее. Когда родителей не было дома, я его брал, играл в войну сам с собой, уничтожая невидимого фрица, и показывал друзьям, приходившим ко мне, чтобы они подержали его в руках и сделали пару выстрелов в того же неосторожного, потому что всегда попадался на расстоянии ружейного выстрела, фрица. Их же оружие, купленное в магазинах или сделанное своими руками или руками старательных родственников, мнившими себя умельцами, по сравнению с моим (можно я буду называть его так?) ружьем, выглядело, как постиранная плюшевая собачка на фоне настоящего маламута. Но родители возвращались с работы и разрушали мой мир, мир, который я пытался сохранить, читая того же Фенимора Купера и Роберта Штильмарка или исследуя в который раз копию старинного плана афинской Агоры, найденную под окном местной библиотеки, конечно, в детстве незнакомые слова ATHTNIAN AGORA принимали какой-то сакральный смысл, и фантазии уносили нас, полулежащих под кустом акации, в древние страны под тень боярышника и спиреи, за границы агоры и еще черт знает за какие границы, но на нас налетал дед, и наш малый, еще чисто символический  мир рушился.
   Дядя же Ваня был другим.
– Ну что ж вы не дадите яблокам созреть, – и что-то еще непонятное, наверное, по-гречески, докрикивал он с балкона второго этажа, и через оглушительной тишины паузу, когда мы застывали, чтобы не обнаружить себя в кроне яблонь, добавлял: – Я спускаюсь.
   Мы оживали и врассыпную, наподобие только что осыпавшихся яблок, убегали через двухметровый забор, собранный из деревянных брусков мерзко-болотного цвета, вправленных между заштукатуренных и покрашенных в белый цвет кирпичных колонн с нечто вроде капителью наверху в виде грибной шляпки, усеченной сверху и наискось с четырех сторон.
   Дядя Ваня был отцом Ленки, с которой меня в шутку посватали. У Ленки были длинные и жесткие смоляные волосы, всегда заплетенные в две косички, округлое лицо, прямой пробор посередине и пухленькие губки, которые мне хотелось еще неосознанно поцеловать и которые я все-таки неосознанно поцеловал. Повзрослев до девушки, она вышла замуж за Лешку, живущего в этом же дворе. Позже они вместе с тетей Машей, матерью Ленки, переехали в Астрахань, в город помещичьего и купеческого зодчества прошлого века, где я их однажды навестил, когда у них были уже взрослые сын Роман и дочь Маша.
   Но до этого еще надо было дожить, а сейчас мы собираемся играть в войну, и я решаю, вместо пластмассового нагана, взять на улицу ружье, пока отец в командировке. Выбегаю из подъезда и втыкаюсь в до безумия толстую женщину, и на мгновенье мне кажется, что я уперся во что-то непреодолимое, препятствие размером с древнюю большую и длинную, но мягкую крепость – так мне тогда представлялась могучесть, позже заменилось на галактику, когда я уже читал журнал «Земля и Вселенная», еще позже, которое пока не наступило, заменилось на одоление девяносто пяти ступенек, что соответствовало седьмому этажу, – и я подумал, что готов расстаться даже с ружьем, лишь бы выбраться из этого «до безумия», но вдруг услышал, да и почувствовал одновременно то ли хруст, то ли треск. Вернувшись на свободу, я увидел, что ружье дало почти поперечную трещину, но не сломалось. Однако азарт игры, победы над будущим противником (Васька, Вадим, Рамиль, Мука (белобрысый Юрка)), развитие тактических действий заставили забыть об оправданиях вследствие поломки ружья, и я, перемотав ружье изолентой, ринулся в бой.
   План военных действий предполагал засаду в дедовском саду. Мы расположились под кустами крыжовника, надергав красно-желтых ранеток, и ждали «монголо-татарского ига», как вдруг нас застал врасплох другой враг – дед. Палкой в виде толстой ветки он начал нас колошматить. Я хотел было улизнуть в пространство между ним и крыжовником, но он опередил меня, преградив мне дорогу, и тут же палка начала опускаться на мою голову; я, включив инстинкт самосохранения, подставил ружье (лучше бы инстинкт не сработал), расположив его перпендикулярно палке и держа обеими руками, ружье сломалось, а инстинкт, продолжив действовать, вынудил бросить две половинки ружья в деда, одна из которой угодила прикладом ему ровно в лоб, заставил перепрыгнуть через забор и почти победоносно отступить, оставив противника одного с его выражениями, тогда еще не совсем безупречно нами истолкованными.
   Пока отец был в командировке, я предложил матери сделать генеральную уборку в кладовке, размером с полкухни, где именно и хранилось когда-то ружье. Она удивилась моему… там не знаю чему и с удовольствием согласилась. Приехав, отец отметил изменения в кладовке, но о ружье не вспомнил. Только через некоторое время, как мне показалось, очень короткое, а на самом деле недели через три, спросил о нем нас, мы в недоумении – мать в искреннем, я в хорошо сыгранном – ответили, что не знаем ничего ни о каком оружии, которое он  будто бы незаконно прятал, он сначала вспылил, потом что-то пробурчал и пошел курить на балкон, хотя всегда курил на лестничной площадке, не встретив на этот раз возражений от матери, еще слегка смущенной от эмоций отца и румянца на моих щеках.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.