Шапка

                                  

Назад

Рай

РАЙ

 

    В каплях молока исчез белый потолок… или черный. А черный потолок бывает? Он давит. Он вызывает страх. Когда не остается надежды, он исчезает – я появляюсь. Я смотрю на траву: она косо раскидывает лодочкой сложенное изумрудно- (при утрене-скромном солнце) придуманное тело, и этого достаточно, чтобы потолок превратился в небо. Небо не давит. Когда я был там, ангел со шрамом на левой щеке (милость ли Зевса?) застрял в облаке, бился, брился (в рифму); плесница держалась на большом пальце, загнутом по необходимости крючком, дабы не потерять. Ангел выражал беспокойство, много говорил, ударяя по ватному облаку еще не инфернальным крылом. Он сказал, что там, внизу, есть ты. Я спустился и увидел тебя в облаке пара, лежащую в коконе, прозрачном от желания. Черный потолок исчез, исчез страх не рождаться. Ты проявлялась. Капли молока требовали слов, чтобы понять, что происходит. Слов не было – были взгляды. Ты, с именем на бесконечную букву, бездействуешь, скромно целуешь, что-то хочешь сказать – молчишь. Ночь. Она растворяет. За нами наблюдают – я чувствую. Хоп – лужа. На скамейке белизной выделяется мой ангел в одной плеснице: А где же вторая? Знакомься – это Н… – Я знаю.
 Я ее освободил от того, чего она не знала. Ее пытали. Она не могла говорить все, о чем думала. Она терпела, ждала с 07.00 до 23.00 без обеда, кроме воскресенья; в воскресенье она растворялась, входила в состояние анабиоза. Оттуда она хотела вырваться, убежать – не получалось. Ее искали. Находили. Сейчас не найдут. Она может потом уйти от меня, если я ей надоем. Ты позаботишься о ней? Ты же ангел! Можешь даже бросить меня, я-то выживу. А знаешь, как она меня называет? – Мой друг бесценный! Как здóрово было раньше, когда не было цен: все улыбались! Все подходили к реке – пили.
– Вторая плесница все-таки упала, и я спустился, но не нашел ее.
Он улетел, оставив молочные капли на черном потолке неба. На рассвете они, обесцветившись, сорвались вниз, образовав миллионы маленьких выпуклых зеркал, под тяжестью которых сгибалась полуразбуженная (в который раз) трава.
У меня много работы – я закрашиваю черные потолки. Некоторые смотрят (что случилось?) на меня, то есть сквозь меня, ищут, и если я им нужен, я материализуюсь в необходимую им мыслеформу, в визуальное информационное образование – я похищаю их у блудного мира, стремящегося закружить, ходящих по кругу.
Увидеть рай невозможно по одной причине – его нет. Его нет в пространстве, но он существует в мыслях – самых быстрых перемещениях во времени. Я с ней, пока она обо мне думает.
Она завернула за угол, села на скамейку (это до того, как я ее нашел), опять пошла, оглянулась (ее ищут), вошла в дверь, поднялась на второй этаж, зашла к своей знакомой, а там сидит он (я).
Ощущение такое, что я начала рождаться. Я была вывернута наизнанку. Он похитил мои нервы, оголил мои чувства и вошел в меня весь. Те, кто меня искал – сейчас не замечают. Я могу открыть дверь и оказаться в другой стране – улыбающейся; я могу выглянуть в окно, а мне в лицо бросится утренний опьяненный бриз; я могу вернуться в свою (?) квартиру, а там вместо потолка – облако, самое настоящее облако. Я его трогаю, и оно меня целует.
– Оно тебя целует?
– Да. И обнимает.
– Ты ощущаешь себя…
– Я состою из чувств!
– Внизу трава, видишь?
– Вижу.
– Что ты видишь еще?
– Фотографии с движущимися изображениями.
– Это твоя прошлая жизнь, не смотри на нее.
– Я не могу. Облако исчезло. Черный потолок. Он дави….
Ушла. Ушла в сахарном платье (оно ей нравилось). Увидеть рай невозможно, но в нем можно побывать.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.