Шапка

                                  

Назад

Один день из жизни телевизионного оператора

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ТЕЛЕВИЗИОННОГО ОПЕРАТОРА

 

   Всем привет, добрый вечер ну и здравствуйте гости в телестудии и телезрители! Меня зовут Тим Поцелуев. В эфире очередная передача «Как прожить на одну зарплату?» И у нас в гостях известный человек, чьи фотографии можно увидеть по всему городу. Он занимается благотворительностью – и это на одну зарплату – помогает детям, чьи родители погибли от рук безжалостных убийц. Он любящий отец и примерный муж. Встречайте, человек-легенда, наемный убийца…
   Гость что-то шепчет ведущему.
   – … Что?... а-а-а… Гость просил не называть его имя. Ну что ж, пусть остается под псевдонимом. И так, встречайте…
   Гость опять что-то шепчет ведущему.
   – Гость попросил не называть и его псевдоним. Ну, тогда встречайте скромного убийцу восьмидесяти шести человек, поддонка, которому не жалко никого. И вы бы могли сейчас запросто убить сидящего в студии зрителя или вот нашего оператора? А могли бы прикончить нашего директора? – шепчет на ухо гостю ведущий, гость что-то отвечает и тоже на ухо, ведущий отвечает тихо, но вслух. – Да, полное, полнейшее.
   Смеются.
   – После передачи поговорим, ладно? – на ухо гостю говорит ведущий.
   – Ага.
   – Так вот, дорогие телезрители и гости в студии, разрешите гостю задать вопрос, который традиционно мы задаем всем?
   – Даааааааааа! – подтверждает толпа и начинает хлопать, вскидывая руки.
   – Вам нравится ваша работа?
   – Ага, – отвечает гость.
   – Вот он, счастливый человек. Скажите, а почему вас никогда нельзя застать на рабочем месте? Это вопрос нам прислала специальная организация, которая занимается спецзаданиями, просившая, даже можно сказать, требующая,  не оглашать своего названия.
   – У меня ненормированный рабочий день.
   – Вот он наш невидимый труженик, неоантроп, пожелавший остаться без имени, которое когда-нибудь станет легендой. Наверное, трудная у вас работа? – как-бы спрашиваю я нашего гостя, – но какие-нибудь смешные случаи у вас на работе происходили?
   – Ага, происходили.
   – Расскажите, всем же не терпится узнать какие.
   – Смешные.
   – Вот видите, человек с такой трудной работой остается с юмором, с конспективным юмором. Смешные – и все. Как мило. Но все-таки я – Тим Поцелуев в нашей передаче «Как прожить на одну зарплату?» постараюсь расширить рамки лаконичности нашего сикария современности. А какие конкретно смешные случаи происходили у вас на работе?
   – Один попросил перед смертью рассказать ему анекдот, – говорит гость и замолкает.
   – И вы рассказали?
   – Неа.
   – А почему?
   – А я не знаю анекдотов.
   – И что вы сделали?
   – Я улыбнулся и всадил нож в горло.
   – Такова наша реальность. Может быть, человеку с такой профессией, живущему на одну зарплату не до анекдотов. Жизнь корректирует наши эмоции, нивелирует чрезмерность ликования и заставляет выживать в таком опасном и диком мире. Но я чувствую, что в таком хрупком от нечеловечности индивидууме, присутствует огромная сила, способная восстать против тех, у кого две и более работы, что он и пытается осуществить своей единственной профессией, но силы не равны, и главное – он пытается и заслуживает овации.
   Аплодисменты!
   – В середине моей печени красное подобие шарика, – продолжает ведущий, – оно растет, и что будет потом никому неинтересно, так же неинтересен и наш гость сам по себе, без его профессии – таковы реалии, но если его жертва, хоть одна его жертва выжила бы, то он вновь станет нам интересен, и такая жертва есть – об этом наш убийца не знает – осознавшая житие на две и более, а точнее – на четыре зарплаты. Теперь у него всего одна работа, и он счастлив. Встречайте – Рома Кузнечиков, выживший после того, как наш гость-убийца стрелял в него почти два года назад. Как поведут себя они при встрече? Подарит ли убийца цветы выжившей жертве? Что скажет Рома и захочет ли он обнять своего убийцу, поблагодарить его за ошибку или за преднамеренный промах? Сейчас Рома войдет в студию и изнасилует первую попавшуюся женщину из первого ряда, застрелит оператора и подожжет гримерную уборщицы, но только не сейчас, сейчас он боязливо выглядывает из-за кулис и готовится выйти к нам. Встречайте, несостоявшаяся жертва – Рома Кузнечиков. Вот открывается дверь, и он входит в студию. Он направляется прямо к своему почти убийце… и обнимает его. Аплодисменты, господа, аплодисменты! Но как же он выжил? И кем работает сейчас господин Кунечиков? В прошлом налоговый инспектор, психиатр, картежник и консультант по налогам, психическим отклонениям и бриджу.

   В зале женщина хочет накрасить губы, но не решается, думая, что ее в этот полуинтимный момент начнут снимать. Если так можно сказать, то женщина немного безрассудна. Это проявляется в отсутствии усидчивости, интереса к гостям передачи и неаплодировании. Хочется узнать кто она. Волосы искусственно вьющиеся. Черты лица мелкие, размер обуви миниатюрный, хотя роста выше среднего. Кажется, она попала сюда случайно и не знает, как отсюда вырваться. И вот ее снимают, она доступна с двух камер. И даже ее безрассудство не дает ей смелости скорчить гримасу или цыкнуть на оператора, и поэтому интерес к ней падает, но возвращается, когда она взгромождается на стул по-восточному. Она щедра в любви. Как стало это известно? Открою секрет – мы с ней знакомы и зовут ее Эммой, Эммой Теодорчик. Это я ее привел на передачу, чтобы ей не торчать в коридоре, дожидаясь меня, ведь я оператор. Мы с ней идем на пьесу сегодня вечером. Она дает билетерше пригласительные билеты, доставшиеся ей от ее подруги-декоратора в этой пьесе, чье место рядом с нами. Я запомнил ее подругу с сигаретой еще в вестибюле и с оранжево-соломенными волосами, с сигаретой за рулем, с сигаретой на пляже и с сигаретой в кровати. Но представление начинается.
   – Я всегда влюблена, – говорит мне ее подруга-декоратор по имени Ия Вилкина во время спектакля, – и я безупречна. Что о декорациях, то они не погружают в обстановку реалистичности. Как может быть лодка в Индии без навеса, индийцы живут в лодке. Светит солнце или идет дождь – нужен навес. На нем они хранят другие вещи, а когда идет дождь, убирают под него, могут прикрыть полиэтиленом или зонтами ксахи, сделанными из бамбука и банановых листьев, которые распространены в деревушке Маусинрам. А они использовали лодку, ну как лодку – муляж, конечно, без навеса. Это смешно и непрофессионально. Смеяться-то будут надо мной. Да, конечно, могут на это не обратить внимания, а если кто знает, то моя репутация подмочится. А почему подмочится? Да потому что нет навеса или хотя бы зонта, но зонта непростого. С обычными там тоже ходят, но это такая же разница, как между зимними сапогами и валенками. Я всегда влюблена в кого-то или, в крайнем случае – во что-то. Сейчас как раз – во что-то. В роман Аготы Кристоф, а до этого – в валенки. Вы читали «Толстую тетрадь»? Я вам расскажу. Одевайтесь. За чашкой чая с идли я вам познакомлю с милыми мальчиками Клаусом и Лукасом в период второй мировой войны. Я же влюблюсь в вас, и вы тоже станете безупречным. Как вам вчерашний спектакль? Не хватало кривляний – я к ним привыкла. А к тебе – еще нет. Пошли-ка обратно в кровать. Дай мне тебя в себя влюбить и определить твою потентность, а вдруг ты субпассионарий.
   Но как так получилось, что я, согласившись на свой нулевой уровень пассионарности, а попросту сбежав от необоснованного напора неугомонной дамы, вернулся в студию и застал передачу «Как прожить на одну зарплату?» до сих пор в действии? Камера включена и направлена на Кузнечикова. Я сливаюсь с камерой… Она продолжение моего глаза.

   – Сейчас я выращиваю страусов, – начинает Кузнечиков. – У меня на ферме страусы трех пород…
   – Рома, расскажите, почему именно страусы? – встревает ведущий. – Но сначала всех интересует, как вы выжили после того, как в вас стрелял Нив Аквот – вот такой псевдоним я придумал нашему первому гостю, чтобы как-то к нему обращаться. Как вам? – обращается к гостю-убийце.
   – Я не понял, как меня зовут?
   – Нив Аквот.
   – А почему так?
   – Что в голову пришло.
   – В голову только пуля приходит,  – как-бы остроумничает гость с потенциальным именем Нив Аквот, – ха-ха-ха, ха-ха-ха.
   – Ха-ха-ха. С юмором наш горе-убийца, – рискованно шутит ведущий. – И так: как выжил Рома Кузнечиков после того, как в него стрелял Нив Аквот, мы узнаем после рекламы крема для дряблой кожи, подгузников для детей с энурезом, сока с усилителем вкуса и аромата и лекарства от остеохондроза – болезни, которой не существует.
   – А я беру любой фрукт, сжимаю его и вытекает сок, – говорит Нив…

   Но я не направляю камеру на него, я начинаю снимать мужчину в очках с оранжевой оправой и шляпе в красно-зеленых ромбиках с ананасом на самой тулье, сидящего на том месте, где сидела Эмма. Это – Томá Тарелкин.
   – Цвет кожи у меня с лимонным оттенком, но это не всегда, – приговаривает Тарелкин, примостившись на подоконнике в буфете во время антракта. – Все считает такой цвет нездоровым, и они говорят: какой-то у тебя нездоровый цвет лица. Но об этом говорят не врачи. Только Яков Деревьев с неоконченным высшим медицинским образованием. Но все они твердят уверенно, будто бы специалисты. Даже если они врачи, но без обследования они не могут утверждать о какой-либо болезни. Предполагать могут, но они ж мне уверенно говорят, мол, больной и все тут. Зачем кожу лимоном натирал? – спрашивают. А какая им разница, какого цвета кожа, моя кожа. Может быть, и натирал. Может быть, у меня причуда такая, или же для здоровья. Здоровье-то у каждого свое: у кого-то одна нога короче другой, у кого-то белые брови, у кого-то черти в голове, а у меня кожа с лимонным оттенком. Вот вы кто?… Оператор, говорите. Вот вас спрашивают что-нибудь о вашей коже на лице? О цвете, о качестве, о реакции на погоду, например? Вот видите, нет. А меня спрашивают. Я пытался загорать, но она, ёшкин кот, не загорает. Сгорает лицо, кожа слезает, но остается лимонной. Вот, как так? Мать, говорят, во время беременности, наверное, лимоны килограммами ела. Не ела, я спрашивал, пока она жива была. Может, дольку, две, с сахаром, с чаем, с текилой иногда, но это, когда не была беременной. Вот ваша мать ела лимоны, когда была беременна?… Не знаете. Я даже знаю, что она во время беременности плакала, если смотрела эпизод в фильме «Кавказская пленница», ну, когда невесту крали. Помните? Не вы ли были оператором в этом фильме?… Я знаю, что давно это было, но на всякий случай спросил – всякое бывает. Например, рядом со мной сидит невзрачная девица, а вдруг она сама Ипполитова-Иванова, справа. Когда закончится антракт, я вернусь и спрошу ее, или вы думаете это бестактно?… Пожалуй. За кадрилью спрошу, ведь сразу после пьесы танцы обещали. Вы думаете, с таким нарядом у меня на голове она примет ангажемент? А я возьму и сволоку все с себя, ведь не всем же лимонный цвет лица не нравится, может быть, ей подходит, например, к шафрановой ленточке в ее соломенных волосах. Зачем снимать меня, поезжайте и снимите лучше, как выносят мертвецов из карьера где-нибудь в Бразилии, но только со скоростью 120 кадров в секунду, тогда осознание кадра будет совпадать со скоростью видеоряда, а мой жалкий эпатаж никому не нужен, даже мне, – закончил Тома Тарелкин, слез с подоконника и исчез в темноте зала.
   Но вернувшись на передачу, я не обнаруживаю в видоискателе никого – видимо мое отсутствие на этот раз было реальным, но вдруг чувствую, что глаза закрыты. Пытаюсь их открыть, и в это время слышу тихий шум, потом громче, и вот отчетливо различаю речь…

   – …нанду, эму и африканский, – продолжает Кузнечиков….
Он помнил, как пуля пробиралась сквозь ребра, сминала мякоть, потрошила вены, дробила позвоночник; как вторая – просвистела рядом с виском, а третья – пока он падал, пробила ладонь; он помнил, как быстро мякло тело, как сознание подхватывало тело и несло его над бесконечным горчичным полем, над рекой, почему-то похожей на гусеницу, зависшей в воздухе; он помнил искры на фоне пустоты, похожей на мякоть, в которую только что вошла пуля.
   – А что было потом? – спрашивает ведущий. – Вы отстреливались? Как утверждают эксперты, лишь так можно было остановить Ника Аквота.
   – Потом я очнулся в больнице. Говорят, ехала «Скорая помощь», увидела меня, лежащего в крови, а рядом старушку, что-то бормочущую. Ночью было дело. Сейчас я выращиваю страусов.
   – Сейчас он просто выращивает страусов и все. Как мило. И еще один гость в нашей студии, а точнее – гостья, пенсионерка, все время проработавшая на одну зарплату, встречайте – Глафира Германовна Иванова-Зе Луиш… Поведайте нам, Глафира Германовна, кем вы работали?
   – Я работала библиотекарем в библиотеке.
   – Ну, понятно, что в библиотеке, где еще может работать библиотекарь. А зарплаты хватало?
   – Хватало, конечно.
   – Не пытались, устроится на вторую работу или подрабатывать?
   – Не.
   – Не, говорит Глафира Германовна. Как мило. Но у нас еще один гость. И это… это… это…
   – Дочь моя, Земфира, – говорит Глафира Германовна в зал, а потом Тиму. – Забыл, что ли? Бывает.
   – Дочь Глафиры Германовны Земфира Врубель, утверждающая, что она жена Михаила Врубеля, и может давать смотреть свои сны. Так ли это, мы узнаем через пару минут, сразу после рекламы безалкогольного пива, которое противно пить, печенья с двухгодичным сроком хранения, чая в пакетиках, дающего цвет даже в холодной воде, и шампуня, пахнущего синтетическими усилителями запаха.

   Но я хочу снимать людей, едущих в поезде. Пьеса мне в этом помогает, перенося действие в плацкартный вагон. Тут проводница с куском веника и розовыми щеками.
   – Очень интересна парочка на семнадцатом и восемнадцатом местах, – начинает играть проводница, – один спал на нижней полке, другая – сидела рядом, потом менялись, но на верхнюю – не ложились. С восемнадцатым числом, надо думать, связано все. У деверя восемнадцатого числа день рождения, правда, он чувствует – так и говорит: чувствую я, – что не восемнадцатого родился. Если бы восемнадцатого, говорит, то жизнь моя была бы иная, чувствую, говорит. Чувствует и все тут… А вчера ехала дамочка одна, заснула рано и вдруг над ней начало появляться прозрачное облако, а в нем две сороки летали (это мне потом пассажиры рассказывали, я-то начало не застала), мужчина в шляпе что-то искал в подвале, найдет, а сороки налетали на него и отбирали, он снова найдет, а они тут как тут; и музыка играла где-то за углом, хотя углов нигде не было; потом у зрителей появилась ощущение, что они раздваиваются, была небольшая паника, но рассвет всех успокоил и все заснули; все еще спят, дамочки этой нет, наверное, вышла в П… или С…  Когда она вышла, наверное, вышла, начальник поезда получил телефонограмму об ее аресте. Пассажиры, уже проснувшиеся, ждали, что будет дальше, но поезд тронулся, и станция П… или С… засуетилась в надежде на новый процесс. Я знаю от пассажиров этих станций, там обожают такие действия или их совокупность…
   Остановимся в одном из этих городков на процесс, только что получивший статус районной важности. Дама эта не нашлась, но процесс начался. Введение в заблуждение публичным показом сна во время того же сна – так звучало обвинение, хотя обвиняемой в наличии не было. Выслушали прокурора и свидетелей всего вагона. Защита настаивает на наличии обвиняемого, и лишь после этого – на слушании дела. Я поворачиваю камеру влево и вижу людей, сидящих на лавках и стоящих в углах. Они покорно чего-то ждут.
   – Да, они ждут приговора, – говорит женщина, недавно выступающая в роли прокурора.
   – А почему их так много?
   – Сколько преступлений, столько и преступников.
   И показались они мне куклами, аккуратно расставленными и рассаженными в каком-то заведомом порядке и определенному сценарию. Эмоций на лицах не было или они не были запланированы. У всех на шее странгуляционные бороздки то ли подрисованные для пущего трепета, а кому-то для страха, то ли на самом деле их вешали да веревки обрывались. На всех лицах без исключения проявлялась смертельная усталость. Но обычно находится кто-то с еле уловимой улыбкой на лице, он и становится главным действующем лицом – и это женщина. Женщина беременна, видимо, сценарист бесталанен по собственному желанию либо банален по природе.
   Я покидаю этот городок, сажусь в проходящий поезд и дослушиваю монолог проводницы:
   – …но все уже проснулись и забыли об этой женщине; достают провизию, шурша газетами и фольгой, и звеня стаканами и ложками, и давай гортань бесить: кожуру от картошки глотая, и яичной хрустя скорлупою, и костями куриными чавкая, и пакетики с чаем макая в кипяток, в кипяток, в кипяток. И вот вагон скользит по траве (поезд может ездить по траве, по любой траве, даже по крапиве), оставляя рельсы справа, метрах в пяти, но никого это не удивляет и не интересует, потому что в пятом купе продолжается молчание между женой и мужем. Им нечего больше сказать. Ссора была короткой, но назревала долго, а сейчас им нечего больше сказать. Они смотрят в разные стороны: она – в окно, он – в зеркало на двери, пассажиры – на них. Молчание затягивается. Машинисту тоже интересно, он останавливает поезд около озера и идет смотреть на молчание. Вы куда едете?… Тогда вам лучше своим ходом… Машинист у нас любит такие эпизоды, и чтобы послушать, и посмотреть, чтобы иногда и всплакнуть, а иногда и возрыдать – всякого рода истории доводятся, съезжает на травку, останавливает поезд и идет слушать. Вроде муж-то вздохнул и повернул голову в сторону жены, но нечего ему сказать, да и поворот какой-то незавершенный. Он отворачивается. В зеркале он красноречив, размахивает руками, играет мускулами, держа будущего ребенка на руках, на сильных руках; она с грушами и похожа на Венеру; за ней в пол уткнувшаяся утка. Вы можете мне не верить, но реклама заканчивается, и вам пора возвращаться в студию.

   – И так, – вновь взрывается ведущий, – Земфира утверждает, что она жена знаменитого художника…
   – Никакая я не жена, я одна и работа у меня одна. Это у нас наследственное. У меня даже грудь одна, вторая – искусственная. Мож, внучка я его или правнучка.
   – Никакая она не жена и тем более Врубеля. Как мило. Мы, конечно, это знали, но теперь услышали от нее самой. А сны свои вы даете смотреть другим?
   – Ничего я никому я не даю. Я только что пришла с моря, откуда у меня что-то с собой.
   – С какого моря?
   – C нашего.
   – Ну, конечно. С нашего, говорит Земфира Врубель. Как мило.
   Дальнейших съемок моей камерой не предусмотрено.

   СЦЕНА ПОСЛЕДНЯЯ.
   ЛЕТО. УЛИЦА. НАТУРА. ВЕЧЕР.

   Я решил идти домой пешком. В городе нет привычных фонарей. Все освещение вмуровано в асфальт. Каждая улица освещена своим цветом.
   Недалеко от студии – летнее кафе. На столах стоят лампы. За одним столиком папа с дочкой пяти-шести лет. Девочка ест персик. В первых двух дублях было яблоко, но яблоки закончились. Губы в нектаре. Рука тянется вытереть губы, но папа успевает подсунуть салфетку. Девочка деловито вытирает губы и пытается обратно разгладить салфетку.
   Рядом за столиком пожилая пара. Женщина ест суп из мидий, мужчина – оливки manzanilla. Вроде итальянцы. Да, – подтверждает официант, – но предпочитает испанские оливки.
   Через столик три девушки лижут мороженое и щипают виноград, одна в красных колготках, другая в красной шляпе, третья вчера научилась ездить на велосипеде, и рассказывает об ощущениях от первого раза – никакого удовольствия. Первая смеется, вторая: А у меня в первый секс и первый оргазм совпали. Первая смеется, третья: Потому что ты дура, и тебя в восьмой класс не переведут.
   Я сажусь за столик, заказываю мороженое и кофе.
   Рядом небольшой фонтан с подсветкой. Вода меняет цвет.
   Удаляется дребезжащий и скрипящий трамвай, неуклюже виляя крупом на повороте.
   Угадывается недавнее присутствие цветочницы по запаху георгинов и капелькам воды.
   На траве, за кафе ругаются глухонемые – женщина и мужчина, видимо, женщина помяла велосипед, на котором только что приехала. Обидно. Надо чинить, по-другому никак, потому что на работу он ездит на велосипеде, на этом велосипеде.
   Голос в рупоре: Вечер. Последняя сцена с монахинями, или кто они там… Так... Снимаем сначала тротуар, потом поднимаем и средний план… Кто оставил на столе портфель? Неужели никто не видит, что он ожил? Мне не нужен живой портфель в кадре. Эти сумасшедшие писатели напридумывают, а я снимай. Уберите немедленно… Снимаем, снимает.
   Мимо проходят две послушницы, в черном сатиновом подряснике, но без полуапостольника. Одна другой говорит:
   – Тебе понравился ведущий?
   – Нет. Мне оператор понравился, прости, господи, я только на его задницу и смотрела, прости еще раз.
   – Да, у тебя любой вкус как грех.
   – А у греха есть вкус?
   – (вздыхая) Да… сырого каштана.

 

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.