Шапка

                                  

Назад

Обида, или последняя игра в куклы

ОБИДА, ИЛИ ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА В КУКЛЫ

 

    В углу комнаты лежала большая картонная коробка, около стены стояла кровать, а посередине комнаты – кресло.
Начиналась весна.
Трель ручьев, промокшие от растаявшего снега ветки, палые прошлогодние листья почти черного с перламутром цвета, низкое небо, кроткое еще с серебринкой солнце, гомон.
Я говорил ей:
– Когда я умру, скорби достойно, под стать моей смерти.
Она уточняла как-то безмолвно:
– Как это?
И я где-то в глубине грудной клетки плакал и смеялся одновременно.
Почему-то мне хотелось умереть достойно, но я не знал как, и почему именно достойно я тоже не понимал.
Ей подходило бледно-розовое платье с черными прожилками в виде весенних веток. Она меняла платья каждый день. И любое платье ей подходило.
Мы повстречались в магазине. Я пригласил ее в гости. На следующий день мы поженились. На свадьбу мы никого не пригласили – справили вдвоем. На полу лепестки роз.
Она никогда не злилась на меня, если только сморщит носик, да и то тогда, когда я отвернусь. Я специально отворачивался. Делал вид, будто что-то ищу. Что-нибудь обязательно попадалась на глаза, и я говорил: Вот оно, или: Вот ты где. И, не поворачиваясь, чувствовал, что она улыбалась. Я тоже.
Правда, она была очень стеснительной. Когда кто-нибудь приходил ко мне, она из комнаты не выходила. Я просил ее, но она ни в какую. Мне стеснительные не очень нравятся, но она понравилась.
Самый иол весны.
Смелое щебетание птиц, запах земли, приятная тревога ожидания второй грозы, девственность ароматов, рука в руке, нежность, и у утреннего чая иной вкус.
 Бывало в окно целый день смотрит. Подойду, поглажу по плечу, посмотрю на нее – она не шевельнется. Я ее понимаю – она смотрит на церцис. Он в это время просто загляденье, как и глициния, прильнувшая к нему своим пышным бледно-сиреневым платьем.
Я обманывал ее. На самом деле, ко мне уже давно никто не приходил. Я делал вид, что слышал стук в дверь, шел будто бы открывать, прикрывал дверь комнаты и разговаривал сам с собой разными голосами. По возвращению она ничего не спрашивала, я сам ей рассказывал, что приходил сосед, просил свечу, мол, фонарик сломался, а из погреба надо было достать горшочек с чечевицей; или стучался зеленщик, но у него не оказалось любистка, кстати, я не спрашивал тебя, любишь ли ты любисток… или сельдерей?; или аптекарь приносил печенье с гвоздикой и имбирем, настойку шафрана и какое-то масло как-то слабо, но дурно пахнущее, правда, приходил не сам аптекарь, а его племянница. Но про племянницу я ей не говорил, вдруг станет ревновать.
Она немного неуклюжа, но это не беда – молода еще. Даже губы нормально накрасить не может. Смутится, покраснеет, а я ей:
– Ничего страшного, научишься.
А как она любила, когда я ее купал. Мочалка из рами была груба для ее кожи, и я мылил ее ладошкой. Мыло из рапсового масла было куплено специально для нее. Я мылся обычным – жасминовым. После купания я заворачивал ее в большое полотенце и нес в кровать – просто она любила, когда я ее носил на руках.
Но однажды, стоя у окна, она смотрела не на церцис и глицинию, а на какого-то молодого человека с цветком лотоса в руке. Я задвинул шторы и сказал, чтобы она больше не смотрела в окно. Она обиделась.
Мы долго не разговаривали. Она даже не хотела, чтобы я ее купал.
Как-то я увидел, что окно открывалось. Я спросил ее, она молчала. Я ее ударил.
Она целый вечер молчала. Обиделась. Я лег спать, а она осталась сидеть в кресле.

 Когда полицейские взломали дверь, в одной из комнат они увидели на кровати мужчину лет семидесяти с перерезанным горлом и сидящий в кресле манекен женщины в бледно-розовом платье с черными прожилками в виде весенних веток и парике с лепестками лотоса, и лежащий рядом с креслом кухонный нож с засохшей кровью на лезвии. Около кровати стояла тумбочка с огромным количеством лекарств.
С церциса начали опадать первые лепестки.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.