Шапка

                                  

Назад

Марк

 

МАРК

 

    Красный, зеленый, оранжевый с мазками белого, фиолетовый – цветá покрывала; что-то похожее на цветы, волны, квадратные лики драконов, вулканы, меандр – рисунки на покрывале; две стороны друг напротив друга равны, другие две тоже равны, но поменьше, бóльшие с меньшими образуют угол в 90° – форма покрывала; шершавая слегка, легкая, косичка по периметру – ткань покрывала, которое Марк расправил, и оно медленно опустилось на траву, съежилась в некоторых места, а потом вдруг свернулось и захлопнулось подмышкой – Марку здесь не понравилось.
Парк, постепенно переходящий в лес, был большим, но постоянно исчезая за кустами с плотными, жесткими листьями, казался мелким садиком с семейными покрывалами под каждым кустом – Марк шел к лесу. Почему бы ему ни познакомится вон с той дамой. Просто надо остановится, напрячься и вымолвить приветствие, но все дамы были заняты трапезой – обеденный перерыв, что ли? – и губы с крошками, подкрашенные соусом, с блямбами белого кроличьего мяса и лоснящимися морщинками были не настолько привлекательны, как обрисовывал ему Сидоров. Эх, Сидоров, Сидоров, – говаривал, бывало, Марк в фантазиях, и готов был продолжать, но вздыхал и замолкал.

На следующий день Марк опять пришел в парк. Сел на скамейку. Соседка справа могла быть старушкой в голубой или черной шляпе; иногда она могла превращаться в семейную пару, в которой женщина настырно курила, потому что вечером дома была мама или свекровь, а мужчина, держась за ручку коляски, иногда взбалтывал ее и лорнировал публику; а иногда она чудным образом меняла пол и гардероб, оставляя все остальное в неизменности, и чуть позже доставала трубку, набивала ее табаком, затягивалась, прокашливалась и затем мерно курила, капая слюной, чмокая и чуть косясь на Марка, лорнирующего, как и мужчина с настырной женщиной, публику; порой рядом усаживались девушки, тогда Марк сначала хохлился, потом встряхивался и принимал горделивый вид, пытаясь выразить свою готовность к любому поступку; когда скамейка заполнялась амбивалентными персонами non grata, Марк вставал и медленно, будто прогуливаясь, шел к свободной скамейке, на которой уже сидели две школьницы:
– У тебя хоть есть парень.
– Кто тебе сказал?
– Что, нет?
– Нет.
– Врешь.
– Нету.
– Ирка мне сказала.
– С чего она это взяла?
– С чего-то взяла.
– Ну, не знаю. А кто?
– Ростов.
– Какой еще Ростов?
– Ромка.
– А-а. Да ну его.
– Тебе не нравится?
– Неа.
– А если бы он у меня был, было бы клево.
– Так это Ирка сказала?
– Еще и Танька говорила.
– Нет у меня парня.
– Жалко. И не было никогда?
– Нет.
– А здóрово, когда у тебя есть парень!
– Ну, не знаю.
– Я могла бы даже отказаться от чипсов.
– На сколько?
– Пока у меня был бы парень.
– Ни одного бы не съела?
– Нет.
– Прикольно.
– А пойдем вечером на Лысую площадь?
– А чё там?
– Не знаю.
– Пойдем.
И Марк шлепнулся рядом с одинокими школьницами. Они взглянули на него и заговорили тише.
На скамейке напротив сидел упитанный парень и читал книгу. Книга была про сверчка и о сверчке? Книга была про сверчка и о сверчке. Про его повадки и о его действиях писалось нудно и правдоподобно, что в этом случае считалось синонимами. Рядом, облокотившись о его колено, с большой долей вероятности можно было сказать, что лежал, а не стоял, портфель с шелушившимся дерматином на ручке. Опавшие кусочки дерматина, выбив для себя место в сказке, до сих пор брели за биологом, не уставая болтать и  не забывая попадать в различные ситуации, выпутываться и с должной для них гордостью рассказывать об этом, попавшему под руку собеседнику, например, в сизом дыму кабака. То, что на биологе была рубашка мясного цвета, его не смущало, и мимикрия была тут ни при чем. И если бы он был на территории раффлезий, им бы это не понравилось. Может быть, им понравилось бы его волнистые, каштановые, пахнущие каштаном, волосы… но вдруг что-то черно-белое смазывает биолога, предлагая в качестве объекта дальнейшего созерцания себя – так жених и невеста или уже жена и муж появляются в зоне любопытных взглядов и глупых улыбок.
Ну, зачем Марку эти пафосные компании? Он лихо встает и направляется в кафе. В кафе можно познакомится с какой-нибудь особой, – говорит Сидоров. – Точно, там лучше всего. Он говорит, что надо быть смелее. Марк подходит к кафе, а там никого нет, только санитары снуют туда-сюда. Эх, Сидоров, Сидоров. Попробуй сходить в другое. Другое открыто. Тут как тут официант(ка). Она поздоровалась, подал меню, предложила аперитив и отошел в сторону.
– Молока, пожалуйста! – попросил Марк, отложив меню и заметив, что официант(ка) где-то в стороне, сделал манящий жест и повторил просьбу.
– Молока? – переспросили официанты.
– Да. А что?
– Козье, овечье, конское.
– У коня бывает молоко?
– У лошади.
– А почему вы сказали конское?
– Так говорят.
– Тогда принесите бычье.
Отклик последовал через несколько мгновений. А что было между мгновениями: запятые ли, вздохи, мгновения вздохов, простые ненужные пробелы или более изысканные – агатовые? Бывают ли мгновения значительны? Или лучше сказать так: имеют ли они значимость? Если даже имеют, то она не осознáется так быстро, хотя она может осознаться потом, например, при отказе, когда приходится анализировать прошедшее, и появляется сомнение, был ли отказ правдивым. Но был вопрос, значит часть теории, строящейся на предполагаемом ответе, не верна. Выходит, и значимости мгновения нет, так как мгновения были созданы не для обдумывания, а во избежание его. Конечно, в вопрос тоже надо вдумываться, но для этого достаточно и части мгновения, во всяком случае, в этом диалоге. Видно готовился ответ, но все-таки прозвучал вопрос:
– Что бычье?
– Молоко.
– Только сердце.
– Сердце, сердце… мясо, мясо.
– Нет, не мясо.
– Рыба?
– Помидоры.
– У помидор есть бычье сердце?
– Нет. Это такой сорт помидор.
– А есть у вас сорт «Сердце мула»?
– Такого сорта нет.
– А чем сердце быка отличается от сердца мула?
– Цветом.
– Каким?
– Лучше я вам принесу молоко.
– Буйволиное, ослиное, лошадиное?
– Коровье.
– Несите.
– Надеюсь, жирность для вас не имеет значения.
– Есть разные жирности?
– А как вы думали? Конечно, есть.
– Мне 1,6.
– Такой жирности не бывает.
– А вы смешайте, чтобы получилось ровно 1,6% триглицеридов.
– Хорошо, хорошо. Что-нибудь еще заказывать будете?
– Пока нет. Что-то народу маловато.
– Вечером больше.
– А женщины бывают.
– Бывают.
– Много?
– Много.
– Тогда я вечером приду.
– Молоко с собой возьмете?
– Пожалуй, да.
Сидоров, блин, опять обманул, – и Марк направился к пруду. По берегу пруда в хаотическом порядке стояли лавочки, а в центре – слон, вроде каменный. Марк опустился на первую попавшуюся лавочку. В пруду плавали четыре черных лебедя и один белый – это первое,  что он увидел, повернувшись лицом к пруду, и коричневые утки. Наблюдать за ними скучно, но все наблюдают. Все привыкли жить скучно, и им остается только смотреть на то, как другие изнывают от жизни в пределах парка. Вот, пожалуйста, молодая мама прогуливается, и все пялятся на нее – забыли об утках. Чтобы ни случилось с утками, все будут разглядывать мамашу, пока она не скроется из виду, а уток, быть может, уже не будет в живых. А вдруг даме с коляской станет плохо, а на лебедя нападет крокодил; кто-то заметит, что коляска поехала вниз по дорожке сама и через метров пять застряла в можжевельнике, а лебедь успеет увернуться и улететь – опять станет скучно и привычно. Было бы здорово, если на каждой лавочке сидел бы клоун. Вы садитесь, и тут начинается ржачка: шут маисовый корчится от смеха, пляшет скоморох, паяц строит рожи, полишинель плачет, вызывая хохот даже у арлекина. Но никому не до улыбок, жизнь должна быть серьезна, пропитана чувством долга, ощущением защищенности от ощущения уныния, спланирована, чтобы была возможность выйти, и подивиться на серых лебедей и общипанных селезней, и нажать на кнопку затвора фотоаппарата, дабы сказать потом: А это мы в парке.
Если долго смотреть на лебедей, они перестают быть ими. Они, конечно, остаются ими, но теряется смысл самого слова, его значение, его произношение. Смотришь и не понимаешь, кто это, а потом становится безразлично, как эта черная птица называется, а потом безразлично, что это вообще птица. Может, это левингразаунтаагрон или ягодица Мааба? И не хочется отрываться, но слышится откуда-то голос, призывающий к свободе, он уже где-то здесь: Здесь свободно? – Да, пожалуйста! И женщина в розовой, взбитой начесом кофточке на голое, сбитое тело мягко опускается на зеленую лавочку; хмуро достает сигарету, закуривает; курит; когда вся сигарета высосана, встает и уходит, играя откормленными икрами, похожими на кегли – не любит, видите ли, курить на ходу, – подумал Марк..
Появляется девушка с микрофоном в руке и человеком с видеокамерой справа от нее.
– Вам можно задать вопрос? – спрашивает девушка и подносит микрофон ближе к губам Марка, ближе и ближе.
– Задавайте.
– Как вы думаете, будет ли дорожать рамбутан в этом году?
– А я откуда знаю.
– Как? Вы не смотрите телевизор, не читаете газет?
– Нет.
– Почему?
– Телевизора у меня нет, газеты безлики.
– А что бы вы сделали, если бы у вас было достаточно денег на покупку рамбутанов?
– Купил бы их.
– Спасибо!
Марк продолжал сидеть.
Он начал ковыряться в кармане брюк и достал оттуда засохшую, ужу серую крошку. Как вы думаете, что он сейчас сделает? Правильно, он ее выбросит. Но так написал бы каждый писака, и сделал бы каждый Марк или кто-либо с другим именем, но этот Марк крошку съел. Даже облизнулся после этого. Но крошек было целых три, одна другой серей, и прекрасней, и милей.
Где-то вдалеке давно слышна музыка. Под нее танцуют пожилые пары. Тоже что ли потанцевать, – думает Марк и достает газету из сложенного подмышкой покрывала. – Лучше почитаю, но читать нечего – газета пустая, нет ни единого слова. Как так? – возмущается Марк. – Нет слов. Нет убийств, катастроф. Это здорово, что нет аварии скорого. Наводнений нет, нет банкротства. Хорошо, что между бизнесом и искусством нет сходства. Есть оранжевые дома престарелых на пятой страницы слева. Что-то не читается, будто в пустую страницу смотрюсь, лучше пройдусь. Поближе к музыке, к музыке. Но вставать не хочется, и Марк слушает оркестр издалека. Люди, сидящие на лавочках, тоже не идут в направлении музыки. Почему? – спрашивает их девушка с микрофоном в руке и видеокамерой на плече человека.
– Лень напала.
– Не нравится мне их музыка.
– Что вы спрашиваете? Не слышу.
– Я без ноги.
– А я немой.
– Некогда мне.
– Я еще ходить не могу.
– Рыбы мешают, я не умею от них избавляться, а они не любят звуки терры.
– Мне сегодня лететь далеко, на рожденье великой звезды.
Точно такой же вопрос был задан всем через пятнадцать лет.
– Лень полностью овладела мной и моим телом, мне и слушать лень.
– Да не нравится мне их музыка.
– Вы что-то спросили? Я глух, как крот.
– Только что протез отстегнула.
– Я же вам говорил, что я не могу говорить.
– Занят я.
– Недавно оттуда пришел, еще вон оттуда недавно.
– Надо охранять пульзонию.
– Не успел я на ее рождение, улетела она, я в печали.
Марк встал. Но так как между словами оказалось идущих подряд пять согласных, построим фразу иначе: Марк поднялся со скамейки. Пошел. К шахматистам. Вглубь парка. Пар восемь сидело за шахматными досками, человек двадцать наблюдали. На шести досках был миттельшпиль, на двух – эндшпиль. Проигравший покупал бутылку вина, и ее тут же распивали. Жаль, что нельзя рассказать о шахматной партии также интересно, как ее наблюдаешь. Марк прошел три доски, на четвертой остановился, пока партия не закончилась. Ему достался глоток вина. Ничья никого не радовала. Только потом, когда кто-то предложил изменить правила – вино покупали оба – ничья стала апофеозом игрокам и радовала соглядатаев, спешащих себя представить публично; не забавляло это лишь играющих. Позже, ближе к вечеру, направляясь в кафе, Марк встретил толпу хмельных, веселых шахматистов, которых ранее веков на пять запечатлел на холсте угрюмый фламандец, правда, без шахматных досок подмышкой, а всего лишь с глиняными кувшинами в руках, сидящих в кабаке и разливающих то ли вино vin de lie, то ли имбирный эль, прикрепив к ним эпитеты: домашнее и домашний, если бы это действие происходило в нынешнее время в каком-нибудь пластмассовом кафе, куда и шел Марк, вспомнивший только сейчас, что где-то оставил пакет с покрывалом и газетой – ну, и шут с ними.
Кафе было заполнено наполовину и гудело, наверное, тоже наполовину, особенно, когда были паузы между мелодиями и песнями. Иногда паузы заполнялись запахами, не зависимо от того, смешной или не смешной анекдот рассказывала конферансье с фиолетовыми волосами. Если анекдот был не смешной, она извинялась, и это всех смешило. Было не понятно, делает ли она это специально или нет. А иногда после неудачно изложенного анекдота, она пыталась его анализировать, поясняя, что вот здесь и, например, здесь было на самом деле смешно, просто у нее не хватило мимики и определенной интонации, чтобы вы попадали со смеху. К примеру: идет охотник по лесу, а навстречу ему медведь. Охотник вскидывает ружье и стреляет, но медведь продолжает идти, хотя пули попадают в него. Когда медведь уже близко, охотник спрашивает: А почему ты не умираешь? Я в тебя несколько раз попал. Он отвечает: А я плюшевый.  Это всё. Теперь анализ: охотник не знал, что медведь плюшевый и стрелял, а знай-то он, то и не стрел бы (ха!). Да и как медведь мог ходить, если он плюшевый (ха, ха!). Охотник не понял, что медведь не настоящий и давай палить (ха, ха, ха!) – вновь заиграла музыка.
– Что заказывать будете на этот раз? – спросил обслуживающий персонал.
– Я должен с кем-нибудь познакомиться, – немного стеснительно произнес Марк.
– Я думаю, это не помешает вам сделать заказ?
– Смешной у вас конферансье, – с иронией поведал Марк.
– Такой он у нас.
– Он еще будет выходить?
– Обязательно.
– У вас анисовка есть?
– Нет-с.
– Ну, вот.
– Что?
– С вами интересно разговаривать.
– Давайте заказывать уже.
– Ах да, я же молоко у вас оставил – подавайте его.
– Что предпочтете к нему?
– Контрастность.
– То есть?
– Ночь.
– Могу вместо ночи предложить пепси-коку – тоже амбигю, или ботвинью.
– Что-то у меня в боку закололо.
– Что?
– Закололо.
– Нет у вас в боку никакого закололо.
– Ладно, несите пирожное от Вателя и вашу ботву.
– Ботвинью, мсье.
– Да, знаю, знаю. Холодная?
– Со льдом.
– Только со льдом, а то жарко.
И пошла Луна, похоже, готовить ботвинью, а Марк стал тараторить со своими мыслями, и Соня с педикюром левой ногой чесала правую, а Иван дождем застигнутый, стоял на крыльце, еще мальчик в инвалидной коляске чихал, а скамейка, на которой мужчина в кепке сидел, стояла около лежащей изумрудной бутылки, отражающей прилипшую к ножке скамейки жевательную резинку, но этого всего не было видно Марку, а только подразумевалось, но вдруг голос конферансье заставил его прервать мнимое видение на том месте, когда мальчик начал было чихать второй раз, но остального ему увидеть и услышать не придется, если он только когда-нибудь не прочтет этот рассказ.
А еще Сидоров говорил, что здесь ночью…
Луна, принеси квас. Ботвинью значит, клиент захотел. Молодец! Ио, свеколки, шпината, щавеля неси. А ты, HD, пойди крапивы на опушке насобирай, да пожгучей, пожгучей. Не перепутай с ясноткой, смотри. Не боись, Марс, чай не впервой. Ты всегда так говоришь, а потом подсовываешь жабрей, угощай им старых лошадей. Я лошадей люблю. Иди, давай. Припустить надо и шпинат, и свеколку младую, и щавель. Мелко режем зелень, лук зеленый. Вот и дождь закончился. А выглядит Марс так: лысая башка (если кажется, что слово «башка» не применительно в этом контексте, то правильно кажется, но у него именно башка: вся в каких-то рубчиках, вмятинах, темных пятнах), на ногах тапочки, похожие на обувь, или обувь, похожая на тапочки, рот до ушей, коленная чашечка на правой ноге смещена влево или вправо, смотря откуда смотреть, мочек почти нет, большая задница, кадык не виден, что-то видно, но это явно не кадык – огрызок какой-то, рука с венами под жировым слоем режет щавель, на большом пальце правой ноги пластырь, на который только что упала труба зеленого лука, но там не удержалась и свалилась на пол, сзади на шее три складки, но готовит превосходно, любимый секс анальный и не важно в какую сторону. А вот и крапива. Почему так мало, по дороге часть съел что ли? Весь рот в волдырях, шучу я. – Да знаю, что у тебя такие шутки. Ошпарим ее – и между крапивой и кипятком возникает связь, потом пропадает и вновь не появляется. Но не все, посетители (или лучше в этот момент называть их зрителями), наблюдали за приготовлением ботвиньи, и хозяин решил повернуть сцену, на которой находился неунывающий конферансье в лиловом парике. Марс, увидев перед собой вместо зрителей хлам декораций, вышел во внутренний двор бара и сел на розовый диван, в двух местах прожженный сигаретой. Минут эдак через пятнадцать ему опять выходить на сцену и заканчивать второй и последний акт гастрономического фарса, а пока Геннадий Аркадьевич сидит на розовом диване и смотрит на пол, сколоченный кое-как из досок, которые почему-то уносят его на старенькой берлинетте в римские ночные закоулки, где он в черном костюме с лунным отливом, и подает руку Розе Сфoрцца, когда она ступает с перекидного мостика на палубу швертбота, чей еле вышептанный скрип сливается с ночным плеском ленивых волн,… но ботинок Ио, попав в поле зрении Геннадия Аркадьевича, возвращает его на берег: Пора уже, – декламирует Ио, – нас ждут. Конечно, нет рукоплесканий. Публике просто надоел багрово-синий шут, и вот сейчас вся площадь круга наша, все двадцать семь квадратных метров, хотя ошибся, все двадцать восемь будет, а двадцать семь лишь после запятой. Мы водрузим сцену на середину зала, не будем прятаться за черными кулисами, пусть все гримерки будут на виду.
Геннадий Аркадьевич давно не был в родном городе Белебее. Остался бы там, играл бы в белебеевском драматическом театре. А здесь, что ли лучше? Приехав, не мог найти работу актера и пошел работать помощником повара – был откуда-то опыт. Потом пришла идея совместить работу повара и актера – так появилось шоу в реальном времени с импровизацией приготовления блюд прямо на сцене и выдуманном тут же сюжетом. Блюдо-перформанс стало дороже, но народ приходил есть и заодно смотреть. Но искусством актерскую игру и приготовление кушанья назвать было сложно – надо делать что-то одно. Посетители, не разбираясь ни в том, ни в другом, и восхищались.
Режем крапиву. Она еще пытается огрызаться. У нее трагическая история. В детстве на нее наступили, но она выжила. До сих пор след от мощного протектора проступает на одном из листьев – на самом верхнем. Когда она подросла, налилась соком, то как-то однажды пошел сильный дождь, превратившийся в град. Как их учили, при этом надо сворачивать листья в трубочку и ставить параллельно граду, но пока наша крапива опускала на землю, вцепившуюся в лист божью коровку, одна градина пронзила лист насквозь, что до сих пор видна затянувшаяся рана. Кто желает посмотреть, может подойти. Я слышал похожую историю, – говорят из зала, – но там не божья коровка, а кто-то из семейства пестряков вроде. Не важно, подумал Марс и продолжал резать. Видите ли, – с другого конца зала, – лист не может быть пробит градиной, потому что стебель, на котором крепится лист, всего лишь погнется, и град, не встретив должного сопротивления, в лучшем случае оставит легкую вмятину, хотя, наверное, в худшем случае. Хорошая гипотеза. Кто за такую гипотезу? Большинство. Вот вы из меньшинства. Почему вы не верите, что останется только вмятина? Я так думаю: крапива опустила на землю божью коровку или кого там еще, резко взмыв ввысь и на противоходе врезалась в льдинку. Вполне может быть, что рана была сквозная. Я придумал – сегодня будет необычная ботвинья. Срезаем цедру с лимона. Перетираем с сахаром и солью. Еще версия: когда лист опустил на землю, возможно, даже насекомое в военной форме, то в этот момент, замерзшая в конец капля воды и продырявила его, на какое-то время пригвоздив его к тверди. Всё принесли? Всё. Добавляем в цедру лимонный сок, горчицу, хрен, немного кваса. Нудно, но не так долго перемешиваем. Огурцы кто-нибудь нарежет? Кто нарежет? Мы посмотрим. Луна, когда HD накромсает огурчики, залей всю эту травяно-овощную массу йотой кваса, чтобы ботва впитала кислую основу.
А теперь изображайте борьбу добра со злом – крупно изображайте. Кто у нас сегодня добро? Пусть будет чавыча. Она билась до последнего. Вот видишь укусы, это минога ее кусала. Рыба чистилась, потрошилась, прикидывалась живой, резалась и варилась с луком да петрушкой на медленном огне, пока раскрашенный буффон плелся за своими шутками в хвосте: Плывет как-то чавыча. Смотрит, крючок полон яств. Подплыла, значит, чавыча ближе, а «полон яств» взмолился чавычьими жестами: Не ешь нас. Может, в другой раз. – А в другой раз, что будет? – В другой раз будут мотыльки в кляре с укропным маслом, малоземельный гразелиут с мальнезией сациви. – Ладно, – сказала рыба и поплыла дальше. Такой вот анекдот. Поклон. Слабые аплодисменты. Затем следует мимическая сцена, изображающая радость. Яства так и остались нетронутыми. Вот и рыба готова. Понуро уходит конферансье. Она не успела объяснить, почему наживка осталась цела. А сегодня заливаем приготовленную овощную массу… Чем? Все думают квасом? Светлым квасом? Ржаным? Нет, пивом. Да, да, да, пивом. Кладу рыбу, посыпаю укропом. Неси, Луна, клиенту. Осталось еще три порции.
– Ваша ботвинья, герой вы наш главный.

Марк вернулся к пруду. Было темно. Сел на лавочку. К нему подошла женщина, назвавшая себя девушкой, и повела его в лес. Заведя вглубь, изнасиловала его, а потом отвела обратно к пруду на лавочку – Марк так и не проснулся. Сон продолжался. Девушка еще раза три возвращалась. Что-то спрашивала. Расплывалась луной перед глазами.
– По-моему, твой клиент, Лиза, спит после пивной-то ботвиньи, смотри.
Лиза подошла к Марку и тронула его за плечо. Он не пошевелился. Оно толкнула сильней, и он повалился на диван, а потом свалился на пол. Лиза вскрикнула. Музыка стихла. Конферансье заткнулся. Сцена провалилась. Ресторан взвился в воздух. Лавочки одна за другой бродили в поисках уставших прохожих. Лишь под одной, укрывшись покрывалом, лежал Марк, постепенно проявляясь в дребезжании летнего рассвета.
Кто такой Сидоров? Сегодня буду действовать без его подсказок. Я вижу его сидящим на кровати. Приятное утро! На узкой кровати. За ним белая стена. За стеной – город.  Небоскребы. За ними гора. Если спуститься с нее, то сразу упремся в одноэтажный домик с горизонтальной крышей. Заходим в него. Высокой мебели нет. Комната длинная. Выходим в противоположную дверь. Пруд. Лавочки. На одной из них я. Поднимаю покрывало с земли. Складываю и засовываю в бумажный пакет. Легкий туман. Еще капает на мозги Сидоров: Знакомиться хорошо на аттракционах. Пока прогуливаюсь по парку. Я Сидорова вижу в пижаме, а сейчас – в костюме. А знаю ли я Сидорова? Я хорошо знаю Анну Трауберг, ее пышные ягодицы только и помню. Справа от нее Нина – затейница эдакая с желтоватым лицом и мраморными руками на школьном переднике. Юля наполовину обнаженная, а Иванова, наполовину по вертикали. Рыжеватый А. Артамонов в трико, бреется. Не Артамонов, не рыжеватый, не бреется, но в трико – он все время в нем. За ним Женя Рубероид – мастер на все руки. Как раз у него на руках Маша Пилисецки № 2 и Рузана Громова № 4. Вот он Саша, жених с оттопыренным ухом с одной стороны и пучком волос – с другой. Скрытая блондинка Ари Воронина – одно сплошное хорошенькое вожделение. Горящая Джули – сейчас взорвется. Дэвид на розовом фоне психоделики. Руна Бон, Виза Лидова, Лида В., К. К., Оля. А где Сидоров? Его на этой фотографии нет. Марк кладет ее во внутренний карман одежды, являющейся на тот момент пиджаком. Трогает себя за волосы – ежик; Ежик: ух ты, волосы! О чем-то думает.
Утром в парке безлюдно и безживотно – все еще спят.
Свежо. Уныние. Едва осязаемый ветерок.
Марк снимает очки. Ба, да он был в очках. Вчера был. А как-то незаметно было, хотя без очков выглядит глупо, суетливо. Кто-то проявит милосердие, запечатлев его взгляд. Он не знает об этом. Так ли это? Он где-то существует. Его пытаются оттуда выманить, оттуда, где сгорбленная вязальщица перед окном застыла на холсте, где румяная рука приглашает кого-то, кто прячется в темном проеме двери, где лоснящиеся подлокотники бордового кресла никого не смущают и коридор со скрипучими половицами упирается в окно. И он забывает, что там что-то было. Сейчас он снимает сандалии и ходит по траве. Какая мягкая трава, кто бы только знал. Но знал только Марк. Поэтому он и ходил взад-вперед, зачем-то оттопыривая пальцы. Потом появилось ощущение тонкого льда, хрупкости, и уверенность на мгновение теряется, и закрашенное окно трескается, и он, летя вниз, видит купола алогично приближающиеся, как, наверное, их видел Василий Кондратьев на картонке из-под импортных апельсинов – поскользнувшись, Марк падает на землю, то есть на траву. Некоторое время лежит неподвижно. Кряхтя, встает, держась за затылок. Хорошо, что перед этим снял очки.  Подумалось о боге. Даже не о нем, а о том, чем он занимался в тот момент, когда Марк скользнул по льду – он должен был песочку успеть подсыпать. Но как всегда этот лентяй бездействовал.
Из-за забора показалось солнце.
Уличное кафе открывало рольставни. Выплевывались пластмассовые столы и стулья. Продавец-официант-бармен снимал за стойкой джинсы и футболку и облачался в черно-белое. Включал телевизор, висящий на стене, и однообразная музыка канала МэТэВэ мерно давила на психику. Бармен с сонным лицом протирал бокалы, официант выставлял на столы солонки и салфетки, а продавец копошился около кассового аппарата. Через некоторое время Змей-Горыныч усаживался на стул и безвольно пялился в экран, давясь кока-колой.
Так начиналось утро.
Допустим, Людмила, которая полюбит Марка, тоже здесь. Допустим, она сидит на краю лавочки и моргает. Также допустим, что пончики, еще завернутые в тряпочку, но извлеченные из фунтика, источают пончиковый аромат. И тут мы уже знаем, вернее, догадываемся, что Людмила знала о местонахождении Марка, раз пончики были еще горячими. Она сначала хотела приготовить пирожки, но потом подумала, что и пончики сойдут, посыпанные пудрой, естественно, сахарной. Но на двух пончиках пудры не было – кончилась. Когда Людмила подходила к месту, где предположительно был Марк, Марк держался за затылок и иногда его почесывал.
– Как ты меня нашла?
– Не знаю.
– А для чего ты меня искала?
– Ты сказал, что сегодня мы пойдем в загс.
– Я вслух это сказал?
– Да.
– А почему два пончика без пудры?
– Просто так.
– Но еще же рано идти в загс.
– Ты поешь пока.
– Но у меня и колец нет.
– Это не важно.
– А на чем мы поедем?
– Не знаю.
– Только на трамвае.
– Хорошо.
– А свадьбу где гулять будем?
– Не знаю.
– На лужайке, в этом парке.
– Ладно.
– У меня покрывало есть. Оно большое.
– А кто-то еще будет, или мы вдвоем?
– Сначала вдвоем.
– Здóрово!
Так они поженились, но это было давно.

Марк надел сандалии. Сморщился, трогая затылок.
В пруду плавал труп. Труп состоял из затылка, белой рубашки и темных брюк. Марк пошел к трамвайной остановке, но остановился, вспомнив, что в пруду плавает труп. Сидоров предупреждал, что здесь ночью… Марк забыл о словах Сидорова. Он пошел к сонному уличному кафе. Подошел и поздоровался с работником этого кафе, но работник продолжал смотреть МэТэВэ, не обращая внимания на Марка. Он зашел спереди и опять поздоровался – никакой реакции. Он встал между ним и телевизором – бармен продолжал смотреть в экран, как будто Марка не было. Марк все понял – он мертв. Он подошел к самому берегу пруда и узнал в трупе себя. Во, влип.
– Мужчина, вставайте, – теребил за плечо Марка официант. – Скоро люди начнут приходить, а вы тут спите прямо на лавочке.
– А что, уже утро?
– Пожалуй, да.
– Я прямо здесь заснул?
– Вам кофе сделать?
– Какао.
– Какао? С молоком?
– У меня где-то свое должно быть.
– Вчерашнее?
– Да.
– Оно скисло, наверное.
– Наверное.
– Вставайте.
– А в нашем городе есть домработницы вьетнамки?
– Я думаю, нет.
– Все, встаю.
– Национальность имеет значение?
– Нет. Просто интересно.
– Хотя я, может быть, ошибаюсь.
– Все-таки могут?
– Возможно
– У меня жена была вьетнамка.
– Как ее звали.
– Я ее звал Людмилой.
– Развелись?
– Нет. Она уехала в Миньхай.
– А-аа. Пойду какао приготовлю.
– Уже встаю.

Солнце полностью перелезло через забор.
Марк поправил лямки на сандалиях, потом направился к пруду, ополоснул лицо и, учуяв запах какао, пошел к кафе, Через пару шагов он поймал себя на мысли, что он был чем-то смущен. Или ему было стыдно? Проводить сравнение между смущением и стыдом он не решился. А когда губ его коснулся иорданский напиток, он забыл о синонимичности и вернулся в Липатово, где вода из колодца омыла его и утолила жажду, так что, Марк поставил кружку с какао на стол и встал, отказав официанту в вознаграждении, мол, вот в такой прозрачной воде и надо было креститься, если, вообще, надо было изобретать эту глупую процедуру, возведенную в будущем в культ; выпей, и ты поймешь, что ничего выдумывать не надо, если есть такая, обжигающая холодам, колодезная вода.
Вдруг Марк осознал, что ему надо идти. Почему, он понять не мог. Раньше он об этом не думал, и когда он об этом не думал, он шел в любую сторону. А сейчас ему некуда идти. Сидоров об этом ничего не говорил. У Сидорова в то время был вырван язык.
– Вот где сокрыта сущность, – произнес неизвестный персонаж.
– Язык, речь, рот приобретают одинаковые значения, – сказал спутник неизвестного персонажа.
– Вряд ли здесь присутствует девиантное молчание, – продолжил неизвестный персонаж. – Языка, рта, речи здесь не существует. Они стерты с лица.
– Преднамеренность в этом случае вызвана обстоятельствами, то есть физическими недостатками.
– Косноязычие с нежеланием слушать приводит к агглютенации…
– Лучше вырвать язык, – мямлят неизвестный персонаж и его сателлит и лопаются, появляясь в виде лимонной кондукторши полновесного телосложения, требующей во всю глотку приобрести билетик: Оплачиваем проезд, гражданин, заснул что ли, платим, платим, не стесняемся, назад будете ехать в этом же трамвае, то будет скидка, а сейчас оплачиваем полностью, так сказать, стопроцентная предоплата; есть одноразовые держалки, в любом месте вы можете держаться за держалку, и при неоднородных скоростях оставаться в положении, которое заняли заранее; держась за держалку, не полýчите ушибов, синяков, ссадин, переломов, а полýчите спокойное путешествие по Липатово; у меня с таких сдачи нет, это, что ли новые, не видала еще; вошедшие оплачиваем проезд, кто чем может, а вы все можете только рубликами; кто спрашивал остановку «Обелиск»? Марк спрашивал. Вот она! Самая нерентабельная остановка. Марк выходит. Трамвай едет дальше.
Марк почему-то волнуется. Нет, не волнуется. Просто так, даже приятное волнение, как у девушки перед любовным свиданием, которое, как ей кажется, может закончиться не только прогулкой. Ему становится жарко, хотя солнце еще не греет. Волнение нарастает и это ему нравится. Он спускается в подземный переход, залитый фиолетовым светом. То справа, то слева ниши, заполненные светом желтым. Мелькают комочки людей. Более значимы их тени: с грудной клеткой, грудой кишков, гроздьями прионов, гривуазной грибницей губ, но от этого можно отвести взгляд, а вот чувство чего-то нависшего подкрадывается со всех сторон. Волнение перерастает в несуществующий страх, и свидание переносится в темный уголок заброшенного сквера с бутафорскими фонарями и нарисованными парочками, прогуливающимися по набережной. Наступает голод, ерзлый чичер бьет в лицо, свадьба, похожая на казнь с мизерной долей помилования хрустит под ногами, симптомы Якоба, расщепленные Крейтцфельдтом, но вот и последний альков с белой кроватью, застеленной белыми простынями, с холодной овсянкой и ночным горшком (на всякий случай) в углу – вот она, рядом с адом мелькнувшая жизнь; он сбегает – может, еще увидит что-то – от пробковых и плюшевых соседей, поднимается по лестнице; на последней ступеньке сидит девушка и ждет Марка, т.е. его. Он расстилает покрывало среди таких же покрывал, которые только к обеду будут явью. Сидоров молчит.
– Хотите сыра? – спрашивает Марк, таким вопросом начиная знакомство. – Немного сыро. Еще в росе трава.
Он ждет традиционное: Да, или еще более традиционное: Нет, спасибо!
– Наверное, хочу, – отвечает женщина и, прислонившись к липе, или к столбу, или к забору, или к цирковому слону Гоше, продолжает. – С чем?
– С вином и кресс-салатом.
– Извините, но я молода (молодость бывает разная) и доверчива. А вы этим воспользуетесь, – пытается фантазировать эта же женщина.
– Я могу воспользоваться чем-нибудь другим.
– А оно у меня есть?
– В женщине можно найти все, – сказал Марк и подумал: хорошо, что эта женщина на плакате мертва, т.е. неживая, т.е. нарисованная, т.е. напечатанная, и не будет задавать вопросов, а просто переселится ластоногой лошадью в мечты какого-нибудь сатаны или попытается взлететь чернобуркой на неапробированную высоту, с которой будут видны все двести сорок пять тук-туков, спешащих на утренние лепешки чапатис.
Перед тем как свернуть на аллею, Марк еще раз посмотрел на рекламный щит – девушка все еще смотрела на него, немного прищурив глаза, как бы думая над следующим вопросом, который она задаст ему, возможно, в следующий раз  и, возможно, вживую.
Марк сел на скамейку. Немного болела спина – последствия твердого ложа, и мягко кололо в области никогда невидимого правого легкого – иногда.
Прошло неопределенное время. Почему неопределенное? Да, потому что никто не собирался его определять. Кому нужно было знать, сколько просидел Марк на скамейке, пока к нему не подкатился двухцветный мячик и не ткнул его в лодыжку красной полусферой. Он открыл глаза, посмотрел на мяч, встал и пнул его, что есть мочи. Хозяин мяча хотел наорать на него, но в силу того, что был ребенком, заплакал и побежал утешаться к кому-то из родственников, забыв про мяч. Марк сел, зевнул и опять закрыл глаза. Сидоров было возмутился, но смолчал, а потом и сам закрыл глаза.
В детстве у Марка не было уменьшительно-ласкательного имени. Тетушка его, Агриппина Карловна, низкогрудая и, похожая на помидорину женщина, иногда называла его Маркушой, когда, например, жаловала ему, ему же ненужную вещь: Маркуша, смотри, это панама, одевай или надевай, я не разбираюсь в этом; или, когда спрашивала о делах в детском саду: Маркуша, тебе нравится ходить в детский сад? – Да. – А чем вы там занимаетесь? – Играем. А собственно, других поводов для общения у АК и не было. В школе это интерпретация, созвучная с именем двоюродного деда и вороним именем из глупого мультфильма, исчезает. Некая четкость и строгость, явно вырисовывающаяся в этом имени, делали его хозяина более взрослым. Конечно, можно найти в нем и оранжевые буквы, пушком персиковым припудренные, но в его ситуации они были синеватыми. Нельзя сказать, что скоропостижность прерывания какого-то более емкого имени, повлияло на Марка, но оставшиеся четыре буквы, умещаясь в одном слоге, стали жить своей жизнью, все больше слетая с женских губ, предварительно протискиваясь через язык – привилегия буквы Р, а М, зажатая губами влажными и жадными, вырывалась вместе с А еще до того, как Р, мурлыкая, а К, прижавшись к нёбу, вылетали наружу.
Марк вздрогнул. Трепыхнулись веки его. Пронеслись цветные пиротехники на желтой, никем не опрозраченной лягушке. Они запускали искры, одновременно поддерживая ночь монотонностью ее же седалища. Что-то мелькало, проносилось восвояси. Не его ли это не усеченное имя? Читаем: Марказинио, Мракобесий. Достойно ли? Маркизет, все не то. Макраме, Марконезий. Сколько трудночитаемых слов, но все они быстро исчезают, не оставляя за собой шлейфа. По небу заюлил язык, по нёбу закружились звезды, образовывая слова: Марконис, Маркиани. Петарды закончились еще в детстве.
Ему так и не купили в детстве велосипед. Он, как и все дети должен был его хотеть, но он его не хотел. Он спустил его с обрыва и смотрел как он расчленяется, еще он его разогнал и вкатил под грузовик и смотрел как он корчится, но сослагательное наклонение, пропущенное специально, дабы усилить эффект жестокости, все-таки присутствовало в Марке, как и фантазии, которыми он хотел показать не жестокость, а щедрость, как будучи уже взрослым поджигает почти полную пачку банкнот без всякого спора и опьянения – кутежа ради, и она гримасничает, подыгрывая Марку, под лиловым, до безобразия, пламенем. Но кротость и здесь подсовывает сослагательность, предотвращая поджог, и оставляя у слушателей этой истории желание, задать вопрос: Зачем? Ведь они частицы «бы» не почувствовали, заключавшую в себе то ли неосуществленное хвастовство, то ли хвастливую неосуществленность.
Там, под прикрытыми веками Марк попытался зажмуриться – не получилось. Попытался еще. Еще. Вот и получилось. Значит, в том снившемся детстве, он видит еще сон. Не слишком ли это? Он хочет быть взрослым, и он ведет себя взрослым. Плащ. Шляпа. Нет, не шляпа, берет. Он на чем-то сидит. На чем – он не задумывается. Рядом, на расстоянии почти двух вытянутых рук, сидит женщина. Короткохвостая. Не очень заостренные уши. Копытца накрашены, померещилось – это лапы. Шерсть приятно лоснится.
– Как зовут?
– Мими.
– Миленькая. Порода?
– Не знаю. Нашла на улице.
– Так можно у специалистов узнать.
– Зачем?
– Тоже правильно.
– Она мне и без породы нравится, – говорит женщина, целуя собачку, сидящую на ее ляжках – та фыркает.
– Фыркает.
– Выбражает.
– Вы ей когти красите? – спрашивает Марк, видя розовые когти.
– Не сама же она себе их красит.
– В оранжевый надо было покрасить.
– Почему?
– Больше ей подходит.
– Вы думаете?
– Ну, да. Наверное.
– Так вы не уверены?
– Хорошо, пусть будут розовые.
– Мне кажется, цвет подходит под бант.
– Какой бант?
– На голове.
– У нее нет банта на голове.
– У меня бант на голове.
– А-аа, под ваш бант.
– Ну, конечно.
– А если она без вас останется?
– Что вы такое говорите. Она без меня не остается.
– И спите с ней?
– Да.
– А если секс случается?
– Рядом на тумбочке, на подушке.
– Смотрит?
– Иногда лает.
– А что это значит?
– А это значит, что он ей не нравится.
– И что?
– Я с ним расстаюсь тут же, даже не закончив начатое.
– Вы жестоки.
– Она чувствует на кого лаять.
– А может, она ошибается?
– Нет.
– Откуда уверенность такая?
– Ниоткуда. Просто он ей не нравится, и этого достаточно.
– А если он вам нравится?
– Я не могу ее расстраивать.
– У вас давно, наверное, не было мужчины.
– Не надо подкалывать.
– Вот она. То, что тебе нужно, – встревает Сидоров.
– Точно, не было.
– Пойдемте к фонтану, к фонтану пойдемте.
– К фонтану? Пойдемте. А что там в фонтане?
– В фонтане? Амуры.
– В фонтане амуры?
– В фонтане амуры.
– Ну, что же, пойдемте, пойдемте к фонтану.
– Пойдемте.
– Пойдемте.
К фонтану шагают, подходят к фонтану, глядят бирюком на фонтановы струи, гуляют фонтанно вокруг. 
– Фонтан крупным планом намного красивей.
– Да, крупным планом намного.
– А вы на фонтане с собачкой бывали до этого раза?
– На этом ни разу.
– Красиво.
– Красиво.
– Вообще не бывали?
– Слыхала.
– Я тоже.
– А как вам амуры?
– Амуры?
– Амуры.
– Откормлены.
– Бронза.
– А так и не скажешь.
– Не скажешь.
– А стрелы изящны.
– Изящны?
– Изящны.
– Согласен.
– Фонтан не фонтан. Пойдемте к музею?
– К музею пойдемте. А что там в музее?
– В музее?
– В музее.
– Там золото.
– Золото?
– Золото.
– Давайте пойдемте, пойдемте к музею.
– Пойдемте.
– Пойдемте.
К музею шагают, шагают к музею, подходят к нему, а музеевы стати глядят бирюком не только на них.
– Красиво.
– Красиво.

Солнце сдвигает тень от деревьев, и Марк открывает глаза. На этой же скамейке сидит женщина.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте!
– Как зовут, – спрашивает Марк.
– Ляля.
– Миленькая. Какая порода?
– Это меня зовут Ляля, – говорит Ляля, берет Мими подмышку и обиженно уходит.
Сидоров пытается что-то говорить, но Марк его не слышит – он уже далеко, он идет есть мороженое.
Где-то в голове летают мандаринки. Что они там делают? Летают по часовой стрелке. Марку кажется, что они вылетели из головы и образовали нимб. Ему кажется, что нимб ему идет, хотя он его не видит. Мандаринки иногда меняют диаметр нимба или вообще пропадают, и тогда появляются лясиды, но вот и они исчезают, и тут Марк подходит к кафе. Вокруг столики. Он заказывает мороженое и садится за стол. Допустим, через некоторое время официант приносит заказ, а Марк продолжает смотреть на посетителей. Посетителей немного, а честно говоря – мало. Все трое пьют кофе: двое – сдержано, незначительными глотками из маленьких чашечек, один – всепоглощающе, крупными, быстрыми глотками из большой кружки, бутерброды запивая. На экране голубеет МэТэВэ. Светит-греет солнце. А Марк ест мороженое и пишет в своих воспоминаниях, что кофе было кисловато и водянисто, но в конце все-таки тщательно облизывает ложку, встает и уходит, опять не удостоив официанта вознаграждения.
За парком, за одной из его сторон, находится Мандариновая площадь. Вся площадь площади выложена оранжевой тротуарной плиткой. Площадь круглая, и сверху похожа на мандарин. Некоторые жители города, где находится Мандариновая площадь, называют ее Апельсиновой, но большинство – Мандариновой. Значит ли это, что этому большинству больше нравятся мандарины? Возможно.
А Марк направляется в Ледяной бар.
На пути он встречает жениха своей предполагаемой дочери, но они не знакомы, и это мешает им поприветствовать друг друга. Дочь все-таки мелькает за периметром площади, но делает вид, что удочерена. Первый ее обольститель в ее же мечтах находится где-то рядом, на расстоянии идеи отдаться Локо-Муко в день фестиваля уличного искусства. Все это настолько хрупко, что хочется побыстрей пересечь площадь, одеть костюм для пониженных температур и выпить гренландскую водку в баре с ледяными столами и скамьями, но цитрусовые плитки все еще мельтешат под ногами, создавая иллюзию бесконечности, лишь на линии диаметра, соединяющей Музей золота и Ледяной бар, в точке золотого сечения, стоящее рукрунтовое дерево, эндемичное только фантазиям Марка, прячет от солнца свою тень, продолжив которую, можно упереться в гороховый домик с фасолевой крышей, дать ему достроится, дочке вырасти, а себе постареть, и наконец, понять, что изобретения размягченного мозга декоративны, но сомнения все-таки остаются и дают Марку повод продолжить свой путь.
В баре изо льда поддерживается отрицательная температура в 7о. Народу маловато. Марк надевает теплый тулупчик, висящий на вешалке при входе, и садится на деревянную подложку, лежащую на скамье. Подаются несколько разновидностей водки, рюмка, строганина, сыр и маринованная капуста брокколи – остальные закуски можно заказать дополнительно. Все это подается на деревянных подставках с конусообразными ножками, чтобы столы не таяли, но они тают то от пролитой водки, то от капающего рассола, то от тепла ладоней.
Марк хрустел капустой и думал, как ему повезло. Он не знал в чем, но почему-то было такое ощущение. Он даже гордился. Чем он гордился, он тоже не знал. Может, он гордился, что ему повезло, или, что на него смотрела девушка из народа, которого было маловато, и который был одной компанией в пять человек. Сквозь холодный свет было трудновато определить направления взгляда девушки, но он был уверен – направление упиралось прямо в него. Взгляд, конечно, иногда утыкался в клубнику и сопровождал ее до самого рта, иногда блуждал по лицам ее компании, а иногда останавливался на отполированной теплой ладонью участке стола и вглядывался в прозрачную глубину льда, но в промежутках пытался соскальзывать в сторону Марка.
– Папа, а я смотрю – ты это или не ты.
– А вы кто?
– Я дочь твоя.
– Ах, да. Не узнал, задумался.
– Да, ладно.
– Уроки в школе уже закончились?
– Я старше, чем ты думаешь.
– Я думаю о другом.
– Но младше я не стану.
– Я видел твоего жениха, жаль, что я не знаю его в лицо.
– Ничего страшного, я с ним рассталась.
– Поэтому я его и не узнал.
– Пойдем к нам.
– Куда к вам?
– К нам за столик.
– Неудобно как-то.
– Вот вас как зовут?
– Забыла что ли? Марк.
– А меня Рита. Пойдемте, а то сидите такой грустный. Здесь надо двигаться, а то замерзнете, и водка не поможет.
– Хорошо, пойдемте.
Идут. Скользко. Заходят в другой смежный зал. Лед здесь зеленоватый.
– Это Марк, – представляя Марка компании, говорит Рита.
– Мы врачи, и празднуем день врача, – воодушевленно произносит Смол.
– Не слушайте его, – перебивает Иванов, – мы конструкторы, и празднуем регистрацию нового изобретения.
– Марк, они дурачатся. Нам было жарко, и мы зашли сюда померзнуть, – говорит Рита. – А это Вика и Маша.
– У меня на улице осталась дочка.
– Какого она роста?
– Я пойду. Вы все равно ведете тупой, мажорный разговор.
– Рады были знакомству.
– А я честно скажу: не успел понять.
– Ничего, ничего, это ваше дело.
– Мне надо успеть на трамвай.
– Мужчина, ваша остановка: Ice bar.
– Мне туда уже не надо.
– Следующая остановка: Музей золота. Вы, кстати, на ней и садились.
– Тогда там и выйду.

Бом, бом, бом, бом – пробили часы.
Ты со столькими женщинами знакомился, – начал причитать Сидоров, – хоть с одной бы пофлиртовал.
– Я пытался.
Сходя со ступеньки трамвая, нога проваливается в песок, и Марк падает, успевая до того как приземлиться, увидеть на фоне моря девушку, танцующую с песочным человеком, чуть далее – тренировку по перестрелке – пока напротив зеркал, а дальше самую настоящую перестрелку – человек сорок, но холостыми патронами, хотя в обойме у каждого последний патрон боевой, в стороне – палатку под ночным небом, играющую внутри тенями. Марк прижимается к песку и наблюдает за дальнейшими действиями. Песочный имбецил овивает и кружит полуобнаженную танцовщицу. Лента полощется вокруг ее шеи, в руке мяч, на ногах обруч – она падает, то ли запутавшись в спортивных снарядах, то ли сраженная шальной пулей. Песок кружит вокруг, наваливается на нее – они с ветром заодно, наполняет собой волосы, касается губ ее, языка, нёба, проникает под трусы, нежится на лобке, треплет съежившийся клитор, но она не двигается, не реагирует на его грубоватые ласки – все-таки пуля. Песок липнет к крови, пытается прикрыть рану, остановить кровотечение, ему это удается, но она все равно без движения; он проникает под веки: вставай же, щекочет  в носу: ну, же!
Марк слышит треск разбивающего стекла. Переводит взгляд чуть в сторону и видит разлетающиеся осколки зеркал. Оператор делает стоп-кадр: в одном осколке видна часть облака, в другом – плеяда бурых волн, в третьем – обезображенные порывом потуги лиц, в четвертом – дюны блеклого песка, в N-ых – кровь, окутавшая сосок, задний окорок трамвая, ряд щиколоток, часть всматривающегося в эти осколки Маркова лица, и при монтаже получается чудная мозаика, трепещущаяся на экране по смелому долго, в которой клочки зеркал меняют сюжеты, пейзажи и персонажей. Раздается последний выстрел. Нет, это предпоследний. А вот и последний. Двоим повезло, но они из разных группировок. Что они будут делать? По сценарию должны быть убиты все. Они угрожают друг другу… сначала словесно. Кто из них угрожает убедительней? Тот, который в пиджаке – естественней, а тот, что в розовой рубашке – эмоциональней и живей, вот он и проходит на эту роль под аплодисменты съемочной группы, завершая эпизод выстрелом в голову неудачнику в пиджаке, который и падает натурально и умирает естественно. Над палаткой все тоже ночное небо, но тени угомонились.
Марк прячется за куст, чтобы его не заметили и не пристрелили как свидетеля, но якудза в розовой рубашке кривоногой походкой удаляется в противоположную от Марка сторону.
Слышны крики чаек, шум волн, шелест листьев и биение сердца.
Не слышны выстрелы, гул моторов, вдалеке видневшегося судна, советы Сидорова, шепот ветра – он стих.

А как выглядел Сидоров? Выглядел Сидоров просто ужасающе, или, вернее сказать, ужасающе просто. Берет скрывал жесткой прямоты волосы. Простите, берет скрывал жесткой прямоты волосы наполовину. Берет черный. Он берет черный берет и показывает, какая на нем кокарда, потом надевает. Если на улице холодно, то Сидоров берет берет и натягивает на уши, или просто не выходит на улицу, то есть можно с уверенностью сказать, что если он берет берет и натягивает его на уши, то на улице холодно. Иногда в помещении он забывает стягивать берет с ушей, и всем кажется, что в помещении холодно. Но бывает, что в помещении холодно, а уши не охвачены беретом – это вызывает у окружающих смятение. Сейчас же берет, свернутый в трубочку, находится у Сидорова в руке, с вытатуированным на ней то ли рассветом, то ли закатом; на торсе черная рубашка, а на бедрах и ногах желтые брюки; сандалии коричневые; и, оправдывая выражение «просто ужасающе», надеваем не него зеленые носки.
Жесткой прямоты волосы, если вы помните, выглядывали из-под берета только наполовину; из-под волос свисали половинки ушей; бакенбарды расползлись аж на пол-лица, а Сидоров тем временем садился в трамвай или шел к морю – на выбор. Если же он садится в трамвай, то трамвай, доехав до аттракционов, высаживает его, а если идет к морю, то песок пытается запрыгивать в туфли, но так как Сидоров в сандалиях, то попытка песка не удается – все равно Сидорову это не нравится, и он все же садится в трамвай.
Аттракционов много и они разные.
Начинает темнеть.
К нему подходит женщина и садится за столик. Завязывается разговор. Доносятся слова: юшка, под камелек, аса, фраер, стланик, перековка, петюнчик, кайло. Нет, это с другого столика, над которым возвышается Варлам, бормочет и что-то пишет костлявой рукой. Сидоров и женщина, которая села к нему за столик, говорят тихо, мягко, их почти не слышно. Заказывают шампанское. Наутро в такси мчатся в порт и отправляются в круиз, перед этим успев обвенчаться. Они кочуют по океанам. У них рождаются дети. Они живут в каких-то дворцах, выращивают лунную гуазару и строят полосатые скворечники. Небо над ними в звездах. И вот сейчас они сходят на берег.

– Мы его третий день ищем.
– А вы кто?
– Я дочь его.
– При нем не было никаких документов. Как его зовут?
– Марк Сидоров.
– Он говорит, что не знает своего имени, откуда он. Сколько ему лет?
– Восемьдесят восемь.
– Пишем, восемьдесят восемь.
– Это бывает с ним. Он находится в доме для душевнобольных.
– А ваше имя, пожалуйста!
– Рита Марковна.
– Мы нашли его, спящим на скамейке около аттракционов. Он спрашивал, где его жена.
– У него умерла жена, и он ее до сих пор ищет. Засматривается на всех женщин. После ее смерти и лишился рассудка.
– Так она не ваша мать?
– Нет. Она даже была моложе меня.
Раздается телефонный звонок. Старший лейтенант берет трубку. Вслушивается в нее.
– Слушай, Александр Гаврилович, привези ее к нам, – говорит старший лейтенант, кладет трубку и обращается к Рите Марковне. – В третье отделение пришла женщина, потеряла мужа по имени Марк. Недавно, говорит, сошли с теплохода и в темноте разминулись. А как жену вашего отца звали, не Людмила?
– Да, Людмила Гавриловна.
– Так значит, он ее нашел.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.