Шапка

                                  

Назад

Поцелуй

ПОЦЕЛУЙ

 

    Стеклярусы на шее отражали смехотворно-выпуклую улыбку смуглого мальчишки. Он спросил разрешение тронуть: Да, – безмолвное: опускание век, качание головы и все, соразмерное с этим. Тронул. Какой звук! Теплый, слегка малиновый, изумрудный, прерванный ниткой, потом опять: желтый с матовым, лиловый; исчез, потерялся, и после долгого, смугло-загорелого опять: оранжевый, перламутровый с пылинками голубого и синего, замирание рыжего – мгновение; вздох; она ушла – медь озарила воронки ее следов на песке.
В следующий раз спрошу разрешение ее поцеловать. Вот Эдро даже не спрашивает. Он взрослый. Ну и что. Пойду к морю.
Он вспомнил: на бусах мелькал фиолетовый, приспущенность его проявилась лишь сейчас, когда и ореол солнца был уже не нужен.
Пляж. Тихо. На пляже в это вечернее время – почти никого. Лепесток пепла даже не колышется. Он наклонился. Вблизи: десятки пепельных оттенков – играют. Рядом (ширина ступни) зеленеет оболочка от сыра, немного припудренная песчинками. Хосе лег на спину; согнув колени, оттолкнулся, взбив песочную самодельную подушку.
Интересно, почему поэты восхищаются небом, небо как небо. И, вообще, где оно? Я вот сейчас протяну руку и это уже небо? Или оно выше? Может, оно начинается на крыше маяка? Нет, оно выше. Говорят же – вон ястреб в небе, но это тогда, когда он высоко, а если ниже – не говорят, что он в небе. А солнце на небе или выше него?  Вот луна на небе: какая луна на небе! – это так Мария говорит, когда они с Антонио сидят на стене старой крепости. Почему мужчина с женщиной целуются? Я знаю – это приятно. Я хочу поцеловать ее (Я с маленькими не целуюсь). Нет, она не разрешит. Мне нравятся ее волосы – как волны. А когда она их намочит, то они блестят, как бусы ее.
Мне уже двенадцать лет. Ей что, трудно!? Я все равно ее поцелую.

Она стояла в свадебном платье, платье, одолженном у Фели, простом платье, просто, к нему пришили бумажные цветы – все-таки свадебное. На шее те же бусы, тот же звук. Все суетятся: вот дядюшка Серхио, жест руки которого говорит о том, что он кого-то подзывает; треть профиля бакалейщика Берто на фоне плюшевых облаков; Лайза, подавальщица в пивбаре, чьи серьги через мгновение блеснут на солнце, заставив меня обратить на них внимание; чья-то рука, несущая поднос с помидорами и луком; застывшая в метре от земли соседская дочь Ана – на качелях же катается; а вот и тетушка Белл, племянница которой стоит сейчас в подвенечном платье с розами бледно-бронзового цвета на нем и цветами сампагиты в волосах; еще десятка полтора стаффажных персонажей, снующих взад-вперед.
После свадьбы она уехала с мужем в большой город.

Лет через пятнадцать: он и сам уже в большом городе – успел и нажить себе состояние, и отсидеть срок, и выучиться хорошим манерам, и стать местной знаменитостью.
Когда он сказал ей (она представилась как Йойа), что он из Сан Таглао, Хосе, сын пастуха Давы, она его узнала (Тогда ты был маленьким) и пожалела, что проявила свою профессию словами: так ты не клиент?
– Была и что? – это был ответ на утверждение чуть ранее: ты же замужем была, – Хотелось веселой жизни, а Антонио в сельское хозяйство подался: что-то там выращивал, какие-то новые сорта, уехать должны были из города. Не поехала я с ним, ушла от него. А ничего-то делать не умела, ведь сразу выскочила замуж; думала, что большой город сам встанет передо мной на колени, ан нет. Ты, наверное, думаешь, что такой образ жизни жуток, зазорен? Привыкаешь, как какой-нибудь чиновник, рыбак или грузчик – зато деньги водятся.
В конце концов, под звуки томной бамбуковой флейты в ресторане где-то на набережной, откуда были видны крапинки судов, оставленные уколом сырой кисти, бравада превращалась в иеремиады, иеремиады – в воспоминания: вспомнила детство; вспомнила, что мне нравились ее бусы, которые она еще хранит; вспомнила овечку Лели, у которой единственной была шерсть с густым зеленым отливом, поэтому ее и не резали; вспоминали старика Мендоса, его оперное пение (тенор), а петь он начал, когда его уволили с работы (молодые, мол, нужны – мешки с рисом все-таки по двадцать салопов); одного нищего калеку, танцующего на одной ноге и однолапого леггорна с ним (смотрелось забавно); вспоминал, как подсматривал, когда она купалась голая за Красной скалой (Ах, ты негодник!).

(с замиранием) Что ты делаешь сегодня вечером, ты свободна?
– Я еще не знаю.
– Хорошо, тогда я твой клиент.
– Значит, уже не свободна, – улыбчиво выдохнула она.
Наконец-то я ее поцелую.

Само пространство (огромное!) было для мухи ничто. Ее привлекали близкие пространства. Та же песчинка сахара, а лучше, огромный кусок рафинада с его уютными ложбинками. Ей не хотелась летать далеко. Можно было, конечно, но не хотелось прощаться с таким милым расточительством людей. Вот и сейчас, я слышала, должны принести десерт-верлибр:  

Из фиолетового ямса
С парфе из сладкой кукурузы
В соусе из манго и клубники.

– Какая настырная муха.

Додали счет. Вышли. Неоновая реклама, огни. Такси – мимо. Музыканты – играют. Reception. Лифт, двенадцатый этаж. Кровать…
– Нет, я с клиентами не целуюсь.
Оп-па!...
Огни таяли. Утренняя дымка только зарождалась. Дырявые джутовые мешки от риса вяло висели на мусорном баке. Кто-то возвращался домой, кто-то уже шел на работу: женщина, лет сорока, наверное, идет принимать смену в порту; мужчина спешит на поезд – мебельная фабрика за городом; пока больше никого не видно, за исключением спины уходящего парня, кто он я не могу определить – далеко, может, он сам о себе расскажет: Мы вчера так накурились! – Было весело? – Да, а ты кто такой? – Я, просто, спросил. – Я не такой вопрос задал. – Я пишу о Хосе и Марии. – Так ты писатель, а я здесь причем… (дальнейший инвективный монолог, вызванный, скорее всего, психофизическим состоянием после вчерашнего вечера прерван); а вот появился из-за угла велосипедист – утренняя тренировка, наверное.
Хосе остановил такси и поехал домой.

Прошло некоторое время. В городе стояла жара, а Хосе внезапно делал Марии предложение.
– Я же старше тебя, да и нужна ли тебе блудница. Ты что, влюбился?
– Я в тебя влюблен с десяти лет.
– Ты мне тоже нравишься, но я же вроде как порочна.
– Каждый человек должен делать то, что он хочет, а другие, которые хотят быть рядом с ним, должны выбирать, согласны ли они с его действиями, привычками, пороками, поступками, нормами, повадками, манерами, обычаями, замашками, недостатками, непотребствами, изъянами, слабостями, уязвимостями, достоинствами, ценностями, убеждениями, взглядами, позициями, ролями, побуждениями, влечениями, заслугами, преступлениями, и наконец-то, понимают ли они его чувство юмора, и, если да, то они остаются с ним и терпят его, любят, ненавидят, ругают, жалеют, слушают, обожают, проклинают, хвалят, обвиняют, целуют, возносят, бесславят, обнимают, спорят с ним, заигрывают, веселятся, пьют, спят, отдыхают, работают, едят, разговаривают, плачут, молчат, ругаются, летают, философствуют, и наконец-то, занимаются эросом.
– Ты хочешь сказать, что даешь мне полную свободу, законы там всякие отменяются?
– Устанавливают законы, правила, распорядки те, кто не может справится с ситуацией другими способами или же, просто, хотят установить власть. У Иисуса же не было никаких законов, а его любили, почитали, слушались.
– Вот он и поплатился за это.
– Какой правитель хочет терять власть над народом. Вот и избавились от него.
Вдруг полил дождь. Они спрятались под навесом. Минут через десять дождь закончился. Взволнованность луж еще не утихла, а Мария сказала, что позвонит, и томно моргнув, пошла в сторону церкви или полицейского департамента (Я уже не увижу, куда она свернет).
Вечер начал проявлять свое присутствие легким покалыванием удлинявшихся теней: вот они уже пошли в первый класс, вот уже пишут любовные записки невыспавшимся почерком, вот последний экзамен бросает их в пропасть, где крики младенцев перемешиваются со звоном монет, чуть поодаль утрата доверия, разочарование, слава, застывшая еще на первом полукруге, а вот и плацебо в затянувшимся прыжке перед не раскрытием парашюта – день закончился. Зажигаются огни, заставляющие щурится Марию поначалу, потом запах чеснока и ваксы говорит о том, что чайнатаун скоро. В темноте Йойа натыкается на расколотый ананас. Темно. Но вот уже светает. Рыбаки привозят первый улов.
– Мабухай, – меня приветствует оранжевый дворник.
– Мабухай.
Вырисовывается парк, наклеиваются люди, вдыхается свежесть, намазывается синь – все эти приемы пытаются раздразнить Марию, подмешиваются более яркие краски, пресный еще воздух наполняется запахами, они обрастают эпитетами, превращая запахи в ароматы, зловония, благоухания, смрад, увеличивается громкость – наступает день. Она видит церковь, слышен орган – его бамбуковый звук, входит, подвенечное платье еще немного скрипит, сампагиты в волосах: Отныне вы муж и жена. Скрепите свой союз поцелуем. Она с некой застенчивостью приоткрывает губы, сдувая бархатистость, явно не нужную сейчас, и сдается этому давно забытому чувству.
После этого долгожданного мгновения Хосе поворачивается и выходит из церкви – он исполнил свое желание, и жизнь как последовательность мгновений стала ему неинтересна. Больше его никто и никогда не видел, во всяком случае, в этом мире.
Ничего не может быть важнее завершения, даже если оно и безрассудно.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.