Шапка

                                  

Назад

Гость во плоти

ГОСТЬ ВО ПЛОТИ

 

    Мне показалась знакома лишь тень. Хозяйка ее, дама в лиловом платье с черной оторочкой, была неузнаваема, во всяком случае, сзади. Лиловое, с появляющимися при ходьбе складками, копировало формы, металось от лопаток до ягодиц, независимо от моего помешательства набухшего и вспенившегося, заключенного в эластичную прокрустову темницу. Я оставляю ее сворачивающую за угол – может, она до сих пор там, застывшая в излучине, боится расстаться со мной; но тень мне вроде подмигивает и прошлое начинает идентифицировать ее хозяйку – и, о боже! (Ты звал меня?) это она (Да, звал. Почему в моем распоряжении всего двое суток? – Все по штатному расписанию. Развлекайся. Но не переусердствуй. – А если не успею? – Побываешь в аду, а может, там и останешься).
Я побежал за ней. Но, обогнув угол, не увидел ее. В качестве веского довода можно привести то, что сирень отцвела, а к другому цвету она не пристрастилась; и, зная это, ее родители и на этот раз имитировали зачатие. Но, в конце концов, презерватив порвался, и на следующий день я увидел ее на том же месте, идя уже ей навстречу. Вспорхнули ресницы, запрыгали зрачки, разгладились морщины губ.
– Привет, Гавр! А у меня сегодня день рождения. Как тебе моя фиолетовая юбка? – и закружилась на карусели.  
 Я встретил ее, пропавшую пять лет назад, распустившуюся и опыленную. Она мило, минут за пять провела меня по всем тропинкам, отсутствующего для меня промежутка времени, подытожив в конце: вот так я теперь живу, напрашиваясь на восклицательный знак после слова «живу», даже – на три знака.
– Приходи на день рождения. Я буду рада… Только не надо афишировать наши истекшие связи, ни к чему. Правда? Придешь?… Постарайся… Нет, ты сейчас ответь… Ах да, я забыла – на тебя нельзя давить. Дом напротив Минотавра, квартира 25, в шесть часов. Смотри, муж ревнивый. Все, я полетела. Еще столько надо купить. Веер надо купить, свечи (На всякий случай, да, Гавр? Правда, не доверяю я свечам), шарики, шарики воздушные хочу, ткань на платье, пенку для волос, пенку для волос очень нужно, лак еще – не успею (Ой, уже двадцать минут четвертого) – в парикмахерской ждут (Ты также рыжие волосы любишь?). Не успела она. Я не купила воздушные шарики. Вадик, купи воздушные шарики… и… крем для загара по пути. Ожидаю.

– Добрый вечер!
– Вы к кому? Здравствуйте!
– Я к Аде на день рождения. Я ее прежний любовник. Она пригласила меня. Гавр. Такой прямолинейностью я расположил вас ко мне. Это не вопрос, это – утверждение. Хотя для приличия надо поставить вопрос. И так, я предполагаю, что меня впустят.
– Вадим. Заходите. Вы были хорошим любовником?
– Я себя хвалить не привык.
– Ада, к тебе пришли.
Что сразу бросилось в глаза, когда именинница вышла в прихожую, так это разрез на платье справа почти до талии.
– А, Гавр. Вы познакомились? Вадим, это…
– Он был хорошим любовником?
– Каким любовником еще? Это он сказал? Он актер. Он любит играть. Его фантазии доходят до абсурда. Он тебе не представился режиссером порнофильмов и не говорил, что заключил со мной контракт на съемку?
– Эко она вас! Вы думаете, что до вас она была девочкой?
– Вадим, ты полагаешь, что я стала бы приглашать своего минувшего любовника на день рождения? Похожа я на идиотку? Тем более я никого не любила, кроме тебя. Гавр немного странный, но интересный. Пойдемте в комнату.
– Вышвырнуть тебя что ли? – наконец-то произнес Вадим, когда Ада вышла.
– Ты хочешь огорчить жену?
– Я хочу огорчить тебя. Мы-то с ней разберемся.
– Я пришел к Аде на день рождения. Да, Зубр?
– Что ты сказал? Ты кто?
– Я тебя узнал. Ты там частый гость, правда? Не цепляйся ко мне, и все останется в тайне. У тебя такая жена, а тебе еще моложе надо.
– Давай, так: я тебе даю денег, и ты исчезаешь навсегда. Сколько захочешь.
– А если я захочу двадцать миллионов евро?
– Пошел ты…
– Тогда пойдем в комнату.

В комнате (со сладковатым ароматом пионов, с пестрым ковром, не дотянувшим до всей площади комнаты совсем немного – деньков пять-шесть работы, с хрусталем, бросающимся в глаза, где бы не находился предварительно вошедший, с огромной бордовой портьерой, амбразурой висевшей на двух трехстворчатых окнах) было по приятному сумрачно. В дальнем правом углу слышалось восторженная монотонность мужчины в синей рубашке Кастанедовым, чей псевдомир уводил заурядных читателей в голословность, которую и источал Риф в синей рубашке (бегло поглаженной Ифой) Лоре в платье голубом. Супруги – Игорь в рубашке голубой и Александра в платье черном сидели на датском диване и мило болтали, улыбаясь по перемене. Мне, зашедшему в красных джинсах, в оранжевой парусиновой рубашке с продолговатыми деревянными пуговицами, с косичками в волосах и с вживленными в них цветными ленточками было уделено всеобщее внимание, которое и должным не назовешь и подобающим.
– Гавр, – представила меня Ада. – Давний (заметьте: не старый, как принято представлять такого рода бывших любовников) знакомый. На улице встретила сегодня утром. Вот такой он пестрый – для меня тоже неожиданность. Это – Риф, Ифа, Лора, Игорь и Александра. Сейчас остальные подойдут.
Подошли остальные – Дарья и Александр. Запах кашалота уже витал везде. Почти все были друг с другом знакомы. Все мужчины вышли на балкон. Женщины, что похозяйственнее, крутились на кухне, остальные листали журналы.
– Кем работаете? – этот вопрос задал мне мужчина, только что вернувшийся с балкона и повесивший пиджак на спинку венского стула.
– Я не работаю.
Небольшое замешательство.
– А чем занимаетесь? Я – Риф.
– Взыскиваю милостью. Гавр.
Рукопожатие.
– Необычно… звучит. Нравится?
– Кому?
– Вам.
– Нравится тому, кому оказывается это действие.
– Какое действие?
– Милость.
В глазах непонимание.
– Извините, мне надо отлучится.
Думает, куда бы удалиться.
Прохаживаюсь по квартире. Сажусь в люксембургское кресло в третьей обследованной мной комнате, в которой на черном швейцарском столике стоит глиняная ваза грубоватой работы, привезенной откуда-нибудь из Арабии, где использовалось не иначе в качестве ночного горшка. На двух противоположных стенах висят картины с плоским дендроизмом и лоснящимся маринизмом. Бельгийский диван, покрытый лахорским пледом, явно не предназначенным для этого, стоит возле окна со шторами малинового цвета.
– Ты что наплел мужу? С ума, что ли сошел? – выпалила Ада, ворвавшись в комнату. – О себе только думаешь. У меня все хорошо. Понимаешь? Может, ты уйдешь, пока не натворил и не наговорил что-нибудь еще? А?
– А ты держалась молодцом! Сориентировалась быстро. Не беспокойся, муж тебе не скажет ни слова.
– Ты его не знаешь. Слышишь, уходи. Прошу тебя.
– Я тебе еще раз повторяю, что муж тебе не будет устраивать скандал ни сегодня, ни завтра, ни через год.
– Почему ты так уверен? Ты что-то затеял, я чувствую. Пригласила на свою голову. Если что, я тебя растерзаю, – рыкнула именинница, неожиданно схватив меня за левую ягодицу, и вышла также быстро, как и вошла.

– Я предлагаю выпить за именинницу, за…
– Прекрасное начало тоста, но я вас перебью, Вадим. Я увидел ваши свадебные фотографии и мне вспомнилась одна история. Фотограф снимал свадьбу. На следующий день, когда он просматривал отснятый материал, то на одном снимке невесты не было, хотя на другом, снятым через пару секунд она опять была. Потом выяснилось, что не было еще одного мужчины, за которого она через пять лет вышла замуж. Так вот, я к чему это все: на фотографии, которую я увидел у вас, жених – фотомонтаж. Видимо снимок такого плана был единственным и пришлось его вычленять из другой фотографии, тем более, что снимков было не так много, так как, наверное, снимали на пленку. С такой новостью день рождения будет проходить интересней. Каждый выскажет свое мнение по поводу этой, якобы несуразицы, а не тупо будет жрать да пить. За именинницу! – закончил Гавр и выпил, закусив лягушечьего цвета огурцом.
Гости не решались делать тоже самое – неуверенно взирали на Аду и Вадима. Лишь Лора, посмотрев на Аду, движением руки вверх, согнутой в локте, с рюмкой коньяку чокнулась в ее сторону на расстоянии, выпила и потянулась за ломтиком лайоля.
– За тебя, дорогая! – прорвало Вадима.
После этого и гости оживились. Подкрепившись, даже осмелели. Решили защитить (по их мнению) жениха и всем стадом пошли смотреть фотографию, по пути рассуждая об удивительных свойствах фототехники. За столом я остался один.
Мертвые коровы и свиньи лежали в виде колбас, буженин, холодцов, карбонадов, в облике lechon de leche; пшеница и рожь удивительно уместились в тоненьких ломтиках хлеба; дохлые форели, севрюги и их приплоды в виде съедобных шариков краснели и чернели на тарталетках вместе с радужной барабулькой из Порто Мальтезе; сок, безжалостно выжатый из внутренностей воображаемых апельсинов, яблок, помидор, томился по бокалам; вымученная сахарная свекла и в пытках растерзанные плоды какао шоколадом и фондю разместились на фольге и в розетках;  новопредставленные розы и герберы с разбросанной загорелой рукой цветочницы хмурой гипсофилой еще стойко держались в хрустальных вазах. Я выпил полбокала какого-то красного вина, приготовленного из люто выдавленного винограда и рюмку «Грин Айленд», проглотил оливку, заботливо выращенную в предгорьях Троодоса, и бездумно уставился в невключенный голландский телевизор.
Стали небольшими порциями возвращаться дамы и господа, готовые даже при намеке на вопрос с моей стороны кто поспорить, кто пофилософствовать, кто выпустить безразличную вспышку, обозначив ее вздором, но задать самый логичный на этот момент вопрос:
– Вадик, а фотографа можно найти?
Все разрозненно выпили, забыв об имениннице, чья рыжая белокурость  или то и другое в отдельности были основными цветами ее законнорожденных русых волос, прямолинейность и витиеватость которых менялась не реже времен года. Бледная монотонность кожи по сравнению с мещанской смуглостью придавала ей некую келейность; обнаженность впечатляла и завораживала еще за кулисами, и уже на подиуме ошеломляла. Там же за кулисами хранилась недоступная всем кротость, волнение коей перед выходом на сцену проявлялась сухостью в горле и взмокшими губами, но уже на подмостках отдавалась с пылом и неумеренностью, если роль входила в милость, куда я был допущен со своим сценарием, пестрившим ее исправлениями малиновой помадой. Благосклонность бурлила, беря начало еще от прикосновения к подбородку и от баловства мышечного выроста, скользившего по напрягшейся груди, кипела и бушевала до сих пор, что и дало повод к приглашению на бенефис.
– Скажите, Гавр, а не претенциозна ли ваша история? Так похожа на сказку для инфантильных индивидуумов, – спросила Александра в платье черном.
– Использование биэллиптической траектории особенно актуально при запуске геостационарных спутников, которые первоначально выводятся на низкую орбиту с наклонением к экватору, а потом переводятся на геостационарную орбиту с нулевым отклонением, что позволяет заметно сэкономить на топливе.
– Это вы к чему?
– Этой фразой я даю понять, что я тоже могу говорить орнаментально.
– Значит, вы считаете, что биэллиптическая траектория, то есть ее использование оптимальным решением?
– Это не я считаю, а Штернфельд.
– Это ученый?
– Вы слишком прозаичны.
– Хорошо. Тогда так: это – пионер космонавтики.
– Уже лучше.
– Это – австралопитек галактического пространства разума?
– Это уже перебор, но так даже интересней.
– Адочка, – вдруг звонко произнесла Дарья, – хочу поздравить тебя с юбилеем. Вы с Вадиком хорошая пара. Любите друг друга. Счастья тебе! У всех налито? Выпьем за Аду.
– Милый тост, – шепнула мне Лора, сидящая справа, и потянулась за маринованной капустой с черносливом, хруст которой через пару секунд напомнил мне зимнее утро, когда похожий звук – скрип снега – я услышал позади себя и, обернувшись, увидел густой влажности карие глаза и рыжей наглости волосы, что спровоцировало меня моментально и необдуманно выпалить: Хотите, я покажу вам вечерний лютый город, я – Гавр; и ты согласилась; все исчезло, даже лебединое перышко в легких водах Жашуя… а Лора тем же шепотом и тем же тембром добавила уже сквозь праздное журчание чернослива, – и успокаивающий, выдержанный… в лучших традициях лицедейства.
– А она кто?
– Подружка.
– А ты?
– Коллега. Ада мой начальник.
– Кем служишь?
– Проектировщиком в строительстве.
– Спроектируй мне жизнь.
– У тебя всегда такие двусмысленные просьбы?
– А у тебя всегда такие непомерные глаза?
– Я тебя не понимаю.
– Ну что ж, в третий раз скажу прямо: у меня из окна видно как встает солнце. Хочешь посмотреть?
– …Нет.
– Хорошо, зубная щетка новая у меня найдется. Ты предпочитаешь кофе с молоком или шардене утром.
– Половой акт.
– Это тоже найдется.
– Вот только как я объясню мужу свое отсутствие? Можешь придумать? – прошептала с издевкой Лора.
– Скажите, – тут же громко обратился к публике Гавр, – вот эта дама, – указав левой ладонью на Лору и фантастически посмотрев на нее же, – замужем?
– Нет, – первый сказал Риф и вдобавок отрицательно замотал головой, наверное, для подтверждения сказанного.
– Господа, хочу вам поведать еще одну историю в преддверии тоста, – начал Гавр после специально смонтированной паузы (в которую вместились взгляд фламандского озорника, легкое касание талии незамужней соседки, справа сидящей и жаркое гленфиддиковское весеннее сантиметрах в трех от левого уха Лоры дыхание, выпустившее бурного штиля монолог: Извини, но я живу всего лишь в замке ветхом и сыром, где нет таких изысков, какие вытворяются на этой скатерти из шелка муга; нет гардеробной в две мои светелки; служанок нет, подъездных церберов; и занавеса не видать с блестящим аграмантом у изножья; в нем не найти смазливых переплетов; в нем люстры не сыскать хрустальной; дубовых не открыть дверей, но есть матрас – огромнейший матрас и маленькая форточка в искусство, тремя ступеньками вступающая в небо, в котором бледность лун  и та несокрушима). – У женщины, работающей крановщицей, назовем ее Дорой, был день рождения. В этот день она работала. Ее любил, во всяком случае, она ему нравилась, студент консерватории, к примеру, Ренат. И решил он сделать ей сюрприз. Купил букет цветов и, проникнув через дырку в заборе на стройплощадку, полез на подъемный кран по лестнице. Когда он был на высоте метров в десять, его заметил прораб Миша: Ну-ка спускайся сейчас же, – начал кричать он, но за ним не полез – сам спустится: Лишь бы не сорвался. Но когда Ренат поднялся в кабину крановщицы, то Доры там не было, а была ее напарница Фая. Дора была на соседней площадке – перепутал. Ренат-то рассчитывал, что он пробудет с Дорой на такой высоте до конца рабочего дня и потом они вместе спустятся на лифте. А тут не Дора, а Фая. Спускаться он наотрез отказался – боялся. Он залез-то еле-еле. Так и пробыл на небе до потемок, пожаловав цветы Фае; играл ей на скрипке, пока она там – вира да майна. Вахтерша, как ее назвать?... Сольма, узнала, что какой-то чужой проник на объект и при сдаче смены Ляле, предупредила ее, чтобы она была побдительней, а то Сидор сильно ругался. Уже только вечером Фая привезла его вниз. Он поцеловал ей руку и растворился. Но это еще не все. На следующий день, он опять проник на территорию и снова покорил стального жирафа, и опять к Фае, к ее щедрым иконописным глазам, с еще бóльшим букетом. А чтобы доказать мужество и страсть, свалившуюся вчера с неба, смело спустился вниз и ждал Фаю у проходной до конца смены. Так выпьем, господа, за женщин, заставляющих мужчин делать поступки, которыми они впоследствии гордятся всю жизнь.
Вадим с приемлемою злостью посмотрел на Гавра, придирчиво, но еле заметно обдал улыбкой Аду, брезгливо, но нахрапом опрокинул рюмку рома и пошел на балкон.
Гавр выпил, сел, повернулся влево ко второй соседке и, окутав ее односолодовым дыханием, произнес:
– А сейчас как, Александра, не слишком ли автологично?
– Не сказала бы. Музыкальные загадки ваши читаемы, но все равно сказка. И к чему такие инсинуации?
– Так добрые они.
– Шучу я. Вы охотник рассказывать?
– Я просто охотник…
– Хочу быть крановщицей, – играючи заявила Ифа.
– К Аде обращайся, – сказала Дарья.
– Давай, нам нужны такие кадры, правда, Игорь? – жуя, промямлила Ада и, проворно проглотив, что так тщательно пережевывала, добавила. – Но в туфлях на каблуках там нельзя.
– И чтобы ты делала с этим музыкантом? – спросила Дарья.
– Я бы слушала его музыку.
– А ела бы ты что? – спросил чей-то мужской голос.
– Я бы работала.
– И кем бы ты работала? – тот же мужской голос, усмешкой похожий на голос мужа.
– Ты, Риф, думаешь, что я не смогла бы работать? У меня хватит способностей, настырности и терпения.
– У тебя нет даже образования.
– У меня нет официального образования, кстати, из-за тебя, а мозги у меня, слава богу, есть. Теорему Пифагора, в отличии от некоторых, я помню, и площадь очередного приобретаемого земельного участка в виде трапеций и треугольников в сотни гектар я смогу посчитать. Не буду звонить своему однокласснику, который работает в школе учителем математики только по такому поводу как: Коля, посчитай, некогда мне, отблагодарю, надо как-то увидеться, посидеть.
– А я только площадь квадрата помню, – похвалилась Дарья.
Я подошел к Аде.
– Милые у тебя гости, правда, чуть глуповаты, хотя не все. В общем, добротная, дорогая компания, в одежде не менее трех тысяч долларов на каждой персоне.
– Это плохо или хорошо?
– Это скучно.
– Я просто хотела, чтобы ты был у меня на дне рождения.
– Ты никогда не рисковала.
– Что-то нашло на меня. Ты где живешь?
– В замке.
– Из песка?
– Из бреда и картона, из ниточек цветных и дыма в глубине.
– Никогда не была в замке.
– Опять рискуешь?
– Благополучие создано. Я положу свою визитную карточку в твою куртку, – закончила Ада и направилась к столу, притворившимся моргом, чьи внутренности (в этом случае, поверхности) расхватали безутешные родственники.
У застолья продолжал парить беспредметный полилог, принявший во внимание ответы учеников 1Б класса на вопрос о том, какие вы, Артур, знаете слова на букву «Б»: безделье, бизнес, банк. – Молодец! Кто еще? Так, Вениамин. – Банкет, баксы. – Хорошо! Говори, Кристина. – Бурда, блеск. – Превосходно!
Уже играла музыка. Игорь и Александра перебрались на диван. Александр, как бы по-отечески приобнял Лору и, оттопырив (или раскатав) нижнюю губу, что-то объяснял ей про баггинг (Молодец, Саша, вспомнил еще одно слово на букву «Б») или о bugger – каков шельмец! Остальные дышали весенним вечерним воздухом на балконе – значит, некурящих было столько же, сколько и курящих, которым не хватало влажно-пенистого  Фрейда, объяснившего бы им, что они до сих пор пребывают в детстве, мнемонизируя сигарету с соском матери – не отвыкли, мол, или касательно женщин – еще и с мужским началом – привыкли, мол. Успокоившись и насладившись, возвращались с балкона, уложившиеся в пятиминутные темы курящие с обрывками растрепанных неоконченных фраз, как правило, о чем-либо по бытовому высоком. Но вернувшись, они видят детвору примерно одного и того же возраста, сидящих на ковре и складывающих из пазлов что-то животворящее в оранжевых и белых гаммах, и все того же взрослого Гавра, рассказывающего опять какую-то бессмыслицу, вводящую и вошедших тоже в детство, кроме той же взрослой аппетитной Ады, которая сама ввергает меня в обморок  и дает право безнаказанно наслаждаться тем, что желанно. Еще одна история (Гавр, это же опять сказка!) о жирафе и белом медведе, только что выпущенная наружу делает времяпровождение, находящихся вне обморока по-детски блаженными и заставляет юного зрителя отвлекаться от выемок и выступов по началу, а потом уводит присутствующих в иллюзию того пространства, где настоящее ощущать не хочется: кто-то снова складывает пазлы, кто-то смотрит мультфильмы, кто-то наряжает куклу, Лора пошла домой (она живет в соседнем доме – долго шла, что даже родители забеспокоились), а Вадик спит с Bentley подмышкой, а для взрослых вечер еще продолжается.
– Вадим так никогда не перебирал, пусть это будет на его совести, – удивленно и с задумчивостью констатировала Ада, когда почти все гости разошлись, и, сохраняя в груди нарастающее сердцебиение, на его энергии потащила меня в ванную… (ее взгляд тряс то кафельную плитку, то, стоящий на парапете ванны пузырек зеленоватого шампуня, то еле заметный подтек ржавчины на эмали, затем все застыло – поезд остановился: встрепенувшиеся голоса мгновением раньше, перетекающие в крик, возгласы, воздыхания, застыли в объятиях, поцелуях, улыбках; все потекло наружу: чемоданы, сумки, шляпки, чепцы, запястья, сами приехавшие; и лишь сигарета и глоток неотстоявшегося кофе делали действия обеих сторон привычными и смирными, но через некоторое время транзитные пассажиры неслись дальше, вызывая зависть у кончивших путешествие, которые садились в кареты (XIX век) и машины (XXI век) и спешили в свои квартиры, обреченно наслаждаясь унынием дождливого города. Я раскрыл зонтик, заботливо и в тоже время снисходительно выуженного из перламутровой сумочки, машинально нанизанной на руку Адой, вышедшей меня провожать почти до первого этажа, улыбнулся, поцеловал ее в висок, выразил сожаление, что вояж закончился… для нее, постоял, подумал, отдал зонтик хозяйке и вступил в приунылость городского дождя, за пеленой которого его уже ждала Лора у подъезда соседнего дома с бенатексом в сумочке) …и добавила после того, как перрон опустел. – Надо бы ржавчину стереть.

А теперь представьте первую часть рассказа в черно-белом варианте. Как? У меня не совсем получается. Хотя, если только оставить кружение на карусели в цвете, рыжую белокурость или то и другое в отдельности, непомерные глаза да ржавчину. Вот сейчас мне нравится. Ответы Александры можно с сепию раскрасить. А стол с трупиками – на черном фоне, откуда будут появляться руки гостей с ложками, вилками, черпаками, чертенками, щипцами, когтями, мозолями, бородавками, жадностью, помрачением: так все вкусно, Адочка! Пожалуй, всё. Нет. Еще цветная должна быть история, сыгранная персонажами от Доры до Сидора, может быть, только вторая ее часть. Надо подумать.

День рождения прошел. Заканчивалась и ночь. Наступило утро, которое не было замечено ни кем из званных вчера. День был более удачлив.
Я решила, что надо продолжить рождаться на свежем воздухе. Так что всех прошу к нам в Быково. Все проснулись? Гавра, если появится, пригласить? Двое против, одному все равно, значит пригласить. В два часа, чтобы все были там. Пока!
– Ада звонила. Всех приглашает в загородный дом. Шесть человек за то, чтобы ты тоже был приглашен, но она не знает твоего номера телефона. Ты хочешь пойти?
– Конечно. У меня еще не кончились истории. Да и сюрприз найдется.
– Тогда позвони ей.
– Зачем?
– Чтобы она тебя пригласила. Она же не знает, что я могу тебе передать.
– А я без приглашения.
– То есть мы вместе там появимся?
– Что… стесняешься?
– Неудобно как-то.
– Хорошо, я приеду немного позже. Так даже интересней. Они удивятся, откуда я знаю об этом мероприятии, адрес.
– И что ты скажешь?
– Еще не знаю.
– Я представляю, что ты наплетешь, то есть даже не представляю. Про нас молчок. Если ты некоторым не понравишься, в конце-то концов, то они потом на мне сорвутся: уволят, например. Игорь директор строительной фирмы, где я работаю. А они между собой все там повязаны. Один из ФСБ, другой – аграрий, третий – банкир.
– То-то поросенок по-филиппински. С размахом.
– Ты-то кем работаешь?
– Я не работаю.
– По твоему зáмку этого не скажешь.
– А ты упрости свои догадки.
– Не хочешь говорить, не говори.
– Лоа, я…
– Ты букву р не выговариваешь?
– Я ее упразднил в твоем имени. Она рычит. Огрызается.
– Значит, огрызается? – прорычала Лора, скинув с себя простыню. – Ты что обещал мне еще вечером вместо утреннего кофе?
– Что?
– Половой акт.
– С кем?
– Я тебе сейчас покажу с кем, – в полете закончила Лоа и обрушилась на Гавра, перед этим успев сдернуть с него одеяло и поняв, что обещание не будет выполнено, во всяком случае, в сию же минуту.
В сию минуту он почему-то начал думать об Аде, о том, как первый раз ее увидел в образе рыжего чертенка, выпускающего облачка сигаретного дыма; во второй раз она переместилась в офис под номером 225, куда я принес проект рекламного плаката какого-то горячего шоколада растекающегося, бурлящего и пенящегося в каком-то хорошо коллажированном воронкообразном ущелье на фоне цвета почему-то панга, что вызывало ощущение некого дуализма: темное и светлое, подземное и небесное, зрелище и боль, которое должно было привлекать и возводить страждущих в приятное заблуждение, придуманное мною, мною же регулируемое и навязанное, чье отсутствие приводило к синкопе и истерике, которые можно было исключить посредством моего пропагандирующего апокрифа убедительного и немного инфернального; в третий – ее, опрокидывающую рюмки с кальвадосом и что-то пытающуюся декламировать, я обнаружил у себя в квартире; видения закончились, и она приняла облик милой девчушки, желающей завоевать весь мир, но не придумавшей, как и чем – банальные методы в ее план не входили. Я в неистовстве стал раздаривать ей себя, а вдруг завтра стану ей не интересен или она мне. В такие минуты я облачался в образ развратника, – пусть примут за своего – и лгал, лгал там у себя внутри, пытался доказать конгруэнтность разных плоскостей, в которых мы и находились и, которые мы расправляли, застилали, и каждый свою, и каждый по-своему, думая кто об ужине в шикарном пражском ресторане, кто о звенящей тишине александрийской библиотеки.
Даже в самый дождливый день и самый морозный, что само по себе не так важно, после уже окончательной разлуки с тремя астерисками вместо названия их докучали парамнезические сны, да и явь вперялась то в образ скамейки за куцей желтой акацией, то в муравчатые покои сразу за пустырем, то в экструдированный пенополистирол на недостроенной мансарде, оказавшимся на рассвете болезненно-лазурного цвета, то в трамвайную остановку – просто на глаза попалась, то в ореховое дерево с вечно ложными грибами, на которые она вешала сумочку, а он ставил бутылку пива. Избыток заблудившийся памяти плелся тенью за ними, цепляясь за фонари, вывески, елозя по асфальту, капризничая, но постепенно тускнел и, не прибегая к лессировке, в конце концов, зачах, вычеркнув из прошлого и лиловое и актерское. Вычеркивание длилось не очень быстро, но и не очень медленно, можно сказать, на вержении мысли какого-нибудь оператора цеха нефтегазодобывающего управления, решившего в следующем году обязательно поехать в Туапсе по путевке в санаторий «Снежинка», которое преодолевается человеком пешим с нужными для этого остановками за год – не менее, не в пример мегавыносливому и всегда свежему голливудскому почти лесному человеку.
Они расстались. Но любовь* существует тогда, когда человека видишь каждый день, получаешь из рук его ужин, глаженую рубашку, зарплату, кухонный комбайн; когда ходишь с ним в гости, заблаговременно договорившись об это за неделю; ревнуешь; выполняешь с ним супружеский долг; просишь: если я буду храпеть, то погладь меня по руке или отруби голову (Это, типа, шутка. Спокойной ночи!); целуешь, когда уходишь на работу или приходишь с нее же, если нет в руках пакетов с продуктами; упрашиваешь, а возможно, требуешь ответить на вопрос: Ты меня любишь? и если ответ не соответствует шаблону, то все равно, в конце концов, добиваешься нужного отчета: Я тебя люблю! (или без «!»). А если видишь человека один раз в месяц, раз в год, раз в жизни, сам готовишь ужин, одеваешь мятую рубашку, зарплаты не хватает на новое платье, кухонный комбайн уже есть; когда к тебе приходят неожиданно в гости и остаются дня на три; паранойи и повинности нет; просишь: если ты храпишь, то можешь сразу уходить спать к себе; целуешь, когда в пылу приходишь к нему на работу и закрываешь дверь на ключ; слышишь слова: Я тебя люблю!!! то по телефону, то после глотка утреннего кофе, то на лунной площади, и постоянно этот человек в твоих мыслях, поступках, улыбке, стихах – не это ли любовь?
Лишь когда встречаешь через пять лет случайно на улице и слышишь: Ты почему в мятой рубашке? Я поглажу, то кричишь: Нет, целуя взасос пухлые губы – Я сыт. Но этого с ними не происходит.
* – по мнению большинства.
Я появляюсь с белой лилией в Быково. Перелезаю через ограду, выражаю благотворность, пассировавшей мне иве. Сажусь в шезлонг чуть поодаль уже собравшегося нонета, чтобы быть замеченным минут эдак через десять-пятнадцать хотя бы. Я замечен. Передан Аде и близ находящимся. Все женщины, кроме Лоры идут в направлении меня, а не по направлению к Свану. Сейчас будет вопрос примерно такого плана:
– Ты как сюда попал? И как ты вызнал, что мы здесь собираемся? Адрес узнал как? Как погода, как крылá, как у Воланда дела? – обозначилась со стороны  белого бутона с изумленной улыбкой Ада.
– А где я? – с искренним актерским любопытством, слегка встрепенувшись, спросил я, и через некоторое время, нужное любой здоровой взрослой мухе для того, чтобы увернуться от мухобойки, продолжил. – А что вы на меня так смотрите? Это так вы, Ада, встречаете гостей? Ах да, прими этот цветок как символ непорочности. Веди меня на пир, чтоб выпить мог за красоту, за благородство и за верность.
– Ты не на сцене.
– Но я туда иду.
– Туда, куда идешь, там сытость скучных разговоров.
– Но я весельем их разбавлю, забавами, плеснув немного вздора.
– Но там лишь чрево наполняют, там жажду утолить вином прозрачным можно.
– Я жажду утолил еще вчера, опустошив два кубка и две чарки.
– Что же? Сегодня выпей ты еще да закуси на славу. К примеру, кроликом и яблоком моченным, да, в общем, что по нраву.
– Сегодня я готов еще, но вот по нраву голос твой, по нраву кубок первый.
– Хм, вот так! А что, второй горчит иль оказалась стервой?
– По нраву и второй. В нем горечь сладко жжет, потом пылает, потом взрывается как лед.
– А лед взрываться может?
– Может. Когда забытый, брошенный…
– О, боже! Еще и чарку осушил – не много ль?
– Нет, нет, как раз. Вторую тоже впрок испил. Она сама хотела…
– Да, да, сама, поди, сказала: испей меня.
– Ну, не совсем. Стояла. Одиноко.
– Скажи еще, что пожалел.
– Рояль.
– Рояль? Какой рояль?
– Я так. Привнес абсурд. Смотри, сорока.
– О чем вы Ада, Гавр? – вплетается вопросом Ифа и тут же молвит невпопад. – Не видела ль ты Рифа?
– Нет, – сразу Гавру. – Поговорим потом. – И что-то встрепенулось в Аде: взвинтились чертики, вскипела чашка чая и что-то вспыхнуло во взгляде.
«Я же ему забыла сказать адрес», – вспомнила Лора, увидев Гавра, и у нее возникло чувство, что о прошедшей ночи она всего лишь читала когда-то, а сейчас только оценила прочитанное, и настолько естественно. Она поежилась. Встряхнулась. И уставилась сквозь Гавра на тую.
Гавр поздоровался с мужчинами. Обменялся с ними вопросами о здоровье после вчерашнего застолья. Услышал ответы: Еще плоховато… А мне уже нормально. «За весну» глотнул виски из бокала, внесенного в мою руку Александром, выпил арбузного сока, налил еще виски, выпил до дна, разделся и с разбега нырнул в еще девственный после весны бассейн.
– Как он сюда попал, и ты, Ада, говорила, что не знаешь его координаты? – поинтересовался Вадим, вопросительно нахмурив брови.
– А я и не знаю. Дарья его увидела, сидящим в шезлонге.
– Это уже интересно и не очень мне нравится. Он уже возвращается. Сейчас мы его спросим.
– Налейте ему, пусть согреется, – продолжила Александра с интонацией приказа, откидывая волосы назад и оголяя правое плечо, с которого начала сползать кадмиевая блузка вяло, но целенаправленно, ввергая ее в интригу – если получится. Зачем она позволяет блузке скользнуть вниз, она понимает, но почему она это не останавливает, она не понимает. Ей через некоторое время кто-нибудь об этом намекнет взглядом, но она вдруг потянется за желеподобным кусочком форели, как бы не замечая укора, и только тогда, когда ее окликнут махровым шепотом, она небрежно подщипнет желторотого птенца, показывая, что ситуация на самом-то деле не курьезная, тем более она женщина с плечом, кое не не стыдно показывать, а стыдно не показывать, в чем она, которой далеко еще до первых морщин, знала, но не пользовалась, и видимо решила попробовать сейчас, в момент не столь подходящий (хотя я могу ошибаться), как камеристка, думающая, что если молодой барин ее пригласил в сад на свидание в полночь, то он в нее влюблен, потому что она лучше всех этих напудренных мускусных барышень с искривленными ребрами, танцующих котильон и экосез, да еще так небрежно, словно фалалей, отдающий поклон, когда, собственно, этого и не нужно было делать; но будущие телефонистки, гедонически настроенные на жизнь этого не замечали, а замечают, что молодой человек г-н Шульгин исчезает… и появляется в саду уже позже полуночи, извиняясь на ходу за опоздание и обещая, что в следующий раз этого не повторится, и она понимает, что эти слова дают шанс, как минимум, еще на одно свидание, а сейчас самое главное не дать закружиться голове от воображаемой реальности, чтобы не вспугнуть взгляд Гавра, уже как секунд десять блуждающего по оголтелой коже предплечья застывшей Саши, улетевшей на помощь молодой горничной.
– Гавр, скажите, как вы узнали, что мы собираемся сегодня и собираемся именно здесь? – пригубив гранатового сока, поинтересовался Вадим и прикурил сигарету, которая тут же вжалась в ввалившиеся губы настолько смачно, что оставила от себя вялый длинный пепел, явно показывающий своим видом присутствие простатита или наличие уже трех взрослых внуков.
Интересно, какого они ждут ответа?
– Я был в ваших краях утром и хотел сделать вам визит. Вы так мне все вчера понравились. И когда подходил к подъезду, увидел вашу горничную – очень милая барышня, которая вчера накрывала на стол. Мы разговорились, погода стояла дивная, и она мне поведала, что вы уехали в Быково. Я так был рад за вас, хотя немного огорчился, что не повидаю вас. Еще она мне сказала, что там будет вся вчерашняя компания. И была так любезна, дала мне адрес этот. Я долго искал, но сказал себе, что все равно найду вас. И, проходя мимо вашей усадьбы, спросил, стоявшего у ворот служивого, не знает ли он ненароком такой вот адрес. Говорю ему адрес. А это оказался ваш садовник. Я сказал ему, что меня зовут Гавр, а он сказал, что его зовут Семиопий. Славное имя. Поговорили мы о цветах – мне нравятся цветы: розы там, гвоздики всякие. Я видел даже гвоздики черные, правда. Он мне поведал о себе. Интересная у него судьба. Так мы познакомились. Я рассказал, что вчера завел знакомство с вашей сказочной компанией. Правда, Аду я знал – пару раз как-то видел лет семь назад у приятеля, и вот она меня, мол, пригласила на день рождения, случайно увидев меня, ехавшего в трамвае. Я отказывался: неудобно как-то, но она была так искренна и мила, что я согласился. Он меня впустил. Я, не дойдя немного до вас, решил присесть, набраться духа, сердце билось, но тут меня сразу обнаружили и любезно пригласили к столу. Я был счастлив, что вас всех снова созерцал. Вот, – признался со сцены благовещения Гавр.
– Будь мне другом, Гаврюша, – прослезился Вадим, налил ему целый бокал водки, вытащил из кадки малосольный огурец и продолжил. – Живи у нас, места много, будь мне братом. Господа, выпьем за прекрасного человека.
– Спасибо вам всем! – отозвался Гавр. – Вы все так добры ко мне. Спасибо! Я в этом городе недавно, но когда устроюсь с квартирами, обязательно приглашу всех в гости, пожалуйте уж. Еще раз спасибо! Спасибо!
Но ответ был другой:
– Может, я спал с какой-нибудь из женщин, здесь присутствующих, которая мне все на ушко и расшептала. Вы все бросили своих жен, кто напившись, кто поссорившись, кто, выехавший срочно на какой-то объект, кто, просто отпустивший супругу ночью к маме, которой, небось, и дома-то не было. Кстати, кто там плавает в оранжерее – садовник? (Да, Семиопий). Вот это имечко! Я схожу к нему, ладно?
– Да иди уж. – вспрыснула вдогонку Ада. – Клоун, сказочник-неудачник.
– Когда вчера ушел Гавр? – спросил Вадим. – Кто еще оставался?
– Я не помню.
– Так, может быть, он и не уходил полночи, а ты тут нам мозги впариваешь, – взревел Вадим Булин.
– Что ты несешь? – вскрикнула Ада. – Пить надо меньше. Нализался, как бычара. У жены день рождения, а он, ублажив подушку на полу, заснул.
– Я помню, – вмешалась Ифа, – что когда Дарья уходила, Гавр был здесь, он был в дальней комнате или где-то в той стороне, а потом минут через пять и он ушел.
– Так ты, значит, к маме поехала? – осведомился Александр. – Она мне звонила и спрашивала, почему ты не отвечаешь на звонок. Она вчера ночевала у Ульяны.
– Я спала и не успела ответить, – парировала Дарья. – И, вообще, я не знала, что мамы не будет дома, мы с ней договаривались, что я после день рождения поеду к ней, но она решила поехать к внуку и не предупредила меня.
– А почему ты не вернулась домой?
– В такую-то даль, по дождю.
– И что ты делала?
– Спать легла и все, – огрызнулась Дарья, милое личико которой нахмурилось; огрызнулись и глаза, готовые прыгнуть и разорвать; но вдруг подумала, почему она не попыталась сделать то, в чем подозревает ее муж? Она узнала, что мамы не будет дома только уже под конец вечера, тем более и Гавр ушел вслед за ней, они еще успели встретиться у подъезда пока она доставала зонтик и стояла в нерешительности, какой не понятно; вызвала такси и, так и не решившись с ним заговорить, смотрела, как он расплывается во мраке. Он думает, что я глуповата для него, он ошибается. У меня были еще умнее и ничего.
– Но потом он вроде вернулся, – констатировала Ада.
– С чего ты взяла? – с удивленным волнением спросила Дарья, опередив на долю секунды вопрос мужа:
– Через сколько?
– Через часик, может быть, но я не помню, это было до того как Дарья ушла или после, – задумалась Ада.
– Часа может вполне хватить, –  по-доброму, если можно так сказать, съязвила Ифа.
– А тебя я тоже видела около самой дальней комнаты, ты там мелькала, – обронила Дарья.
– Это тогда, когда я уже ушел? – встрял тут же Риф.
– Кстати, а из-за чего вы поссорились? – спросила Ада.
– Представляешь, он приревновал меня к Ренату из истории, которую промузыцировал Гавр, что я готова отдаться какому-то бедному персонажу со скрипкой, не смешно ли? – вскипятилась Ифа.
– Мы сейчас не об этом. Что ты делала в дальней комнате, там и Гавр был?
– Да, был, и что? Мы с ним… ну ты понимаешь.
– Отвечай серьезно, – вспылил Риф.
– Если я отвечу диаметрально противоположно, то все равно ты скажешь: Отвечай серьезно, и не поверишь. Ты меня не любишь, – всхлипнула Ифа и унеслась во вчерашнюю дальнюю комнату, вспомнив как подошел к ней Гавр и, ничего не спрашивая, поцеловал ее в губы затяжно и глубоко, и, только потом обронив фразу: Сейчас ты успокоишься. И вправду, я успокоилась, мне стало хорошо, а он уже ушел, хотя я чувствовала его купажированное дыхание и скольжение его волос по моему плечу – приятное и, вот-вот готовое превратиться в щекотку, но умело подложенный шелк превращал прикосновение почти в беспамятство, а может, и не почти, так как, появившиеся откуда-то Эринии пискляво лопались от злости одна за другой, не успев покарать и помиловать. Ей почему-то вспомнился сдуру неоконченный институт, свадьба с солидным дядечкой, и вот она уже как шесть лет замужем. Надо было не отпускать Гавра и будь, что будет. Я же когда-то снималась для журналов, да и сейчас сгодилась бы. Риф выкупил. – Я знаю, что тут думать, это же Лора.
Все смотрят на Лору. Лора смотрит на всех.
– А мне перед кем отчитываться? – усмехнулась Лора.
– Ты нам просто скажи: да или нет, – попросил Вадим.
– Я ушла вскоре после Даши. Еще вопросы?
– Ты ушла намного позже, – заметила Ада, – потому что Гавр, когда вернулся, говорил, вы столкнулись в подъезде.
– И что из этого?
– Они договорились, что он зайдет к ней, – пояснила Дарья, – ведь ты, Лора, живешь где-то поблизости, так?
– Так. Вы забыли Сашу допросить, переключитесь на нее.
– Точно, точно, – воскликнула Дарья.
– Наконец-то. Спрашивай Игорь, – выдохнула Александра, выпятив ладони в сторону мужа.
Игорь посмотрел на Сашу. Взгляд выражал вопрос, но еще не сформировавшийся.
– Он же молчун, – пояснил Вадим, как будто никто не знал.
– Ну ладно, чтобы внести интригу в дальнейший по спирали взвинчивающийся день, признаюсь, что у меня с ним… (застыла Ада, насторожилась Лора, заинтересовалась Даша, вздрогнула Ифа) …было… (и тут все услышали сильный хлопок из оранжереи, повернулись и увидели, что она вспыхнула, то есть, если полностью правду писать, то начался пожар. Все, как в лучших романах, должны были броситься тушить пожар, но нет. «Не суетитесь, Семиопий уже три раза поджигал оранжерею, вот и четвертый. Он ищет философский камень», – пояснила Ада. «Но там же Гавр», – прошептала Лоа, но вскоре увидела Семиопия и Гавра, выходящих из лаборатории и спорящих, как ни в чем не бывало, о чем-то недоступном и явно неземном. «Продолжай, Саша», – потребовало общество, заинтересованное в продолжении.) …было свидание… во сне, в самой ее последней части – парадоксальной.
– Фу ты, блин, – будто чихнул, шикнул Александр.
– Саша в своем репертуаре, – рассмеялась Ифа, а потом серьезно, – но я видела в конце вечеринки красную ленточку в ее волосах, точно такую же, как у Гавра вплетенные в косички.
Игорь улыбнулся.
– Мы же сидели рядом. У меня длинные волосы, у него тоже. Он одну ленточку высвободил из косички и ввязал в мои волосы. Всего лишь, – объяснила Александра.
– Какое милое оправдание, – высказала разочарование Дарья.
– Так выходит, милые дамы, что ни у одной из вас нет твердого алиби? – подытожил Булин.
– Вадим.
– Что? – отозвался Вадим вроде как на свое имя.
– Я говорю, в ад им всем надо, – разъяснил Риф.
– Ой, ой, ой. Нашлись тут архангелы. Безгрешные. На себя посмотрите, – начала взрываться Ада. – И вообще, почему мы должны доказывать что-то. Если вы предполагаете, вы и доказывайте, что это предположение достоверно. Факты, господа, факты. Презумпция, называется, невиновности.
– Но кто-то же ему сообщил, что мы здесь. Она среди вас, и боится сознаться, – не отступал Вадим.
– Возможно, он это все придумал, – наконец-то обозначился Игорь. – И жених не фотомонтаж, и Рената с Фаей не было, и белый медведь с жирафом не убежали из зоопарка, и, может, кто-то вчера обмолвился о возможном сегодняшнем продолжении и адрес случаем сказал, вот и интрига. А вы тут накручиваете. Давайте лучше, выпьем и повеселимся. Гавр парень интересный, но он не нашего круга, а мы – не его. Он пытается нас раскачать, чтобы мы, наверное, полетели, а мы не хотим взлетать и, наверное, не можем. Мы не привыкли к такой необузданности, мы привыкли к обузданности, вот и злимся, а женщинам нравится, когда все двигается, пылает, галантничает. Они устали от нас – дядек с толстыми кошельками и животами, хотя жить они будут с нами, ни у одной не хватит смелости остаться с таким художником – им подавай магазины, рестораны, острова. Так что не надо на наших женщин нападать, пусть порезвятся. Мы сами не безгрешные, и не надо строить ангельские лица. Имейте уважение и сами будете уважаемы и любимы.
Нависла пауза. К ней примкнула туча. Надоело – уплыла. Отдаленно ухнул гром. Тут же выглянуло солнце. Немного пахло сосновой смолой. Грозы не предвиделось.
Чтобы заполнить до сих пор длившуюся паузу, Ада ни с того, ни с сего вспомнила, что вчера не купила гребешок и, зевнув, тут же забыла о нем, уйдя далеко в себя, где похоже и заблудилась в чýдных лабиринтах анабиоза; Дарья, пытаясь составить компанию Аде, уставилась на пузырьки шампанского, мечтая чёрти о чем, о чем писать я не решаюсь; Вадим повернулся лицом к бассейну и, запустив разом руки в карманы, напевал про себя «Рио-Риту» и бесцельно блуждал взглядом по аквамариновой глади, а далеко на задворках мозга путалось под ногами непрошенное и ненужное сейчас тупое понятие клиринг, но быстро исчезло, вытесненное фокстротом; философски курил Александр, думая все о том же баггинге, но уже применительно к жене; Риф нервно поглощал шашлык, сочиняя одновременно у себя внутри сценарий будущего скандала с Ифой, которая была уже далеко в монастыре, где она тоже неплохо выглядела в рясе с клобуком, или еще дальше – на Аваллоне, но уже во всем белом; Саша просто улыбалась, с каким-то странным интересом смотря на Игоря, который после сказанного опять принял созерцательный вид; в Адовых лабиринтах запуталась и Лора, но увидев внезапно появившегося архангела Гавриила, охраняющего вход в рай, кинулась к нему, он приобнял ее, поцеловал в чело и указал путь к разумению, высвободив от пут.
– Я с ним была, – вдруг ошарашила всех непредвиденной грозой Лора.
– Что? – вспыхнула молнией Ада. – Когда?
– Я у него ночевала.
– Ах так… Я тоже имела с ним секс… вчера… в ванной… когда почти все разошлись, – призналась Ада то ли из зависти, то ли из женского соперничества, несмотря на то, что это, может, была самая глупая ошибка в жизни, а может, и самое правильное решение.
– Я тоже. В такси. Водитель вышел. Около вашего… Ада, дома. – продолжила добивать мужчин и Дарья, подписывая себе приговор и приобретая не нужную свободу.
– Была, не была. Когда Риф ушел, я направилась в дальнюю комнату, там сидел Гавр. Я закрыла комнату на ключ и утонула, – закончила топить мужей Ифа и закрыла лицо ладонями.
Что они такое говорят, в своем ли они уме? Все очень странно. Что ни говорил Гавр, мы принимали за правду, не задумываясь. А откуда он знает про «Маскарад»? Про кличку Зубр? Мы все и всегда в масках. Если он даже один из нас, все равно он не может знать, тем более туда такого круга и положения людей не берут. Почему я, к примеру, не злюсь на него? – задумался Вадим и, вспомнив о женщинах, продолжал. – Они же все врут. Если сказать по мягче, фантазируют. Саша определила, что это сон – она натура такая – сказочная, а они это приняли за явь.
– Игорь, – вставила Александра, – ты немного ошибся. Кстати, тебе надо быть в полпятого в аэропорту, а сейчас уже половина четвертого.
Значит, они не ощущают времени, но это прерогатива вечности, а вечностью владеют те, кто позволяет бесконечно длиться настоящему, кто покоряется смирению, кротости. Здесь какая-то мистика. У них безмыслие. Они убывают из бытия, очищают разум, погружаются в молчание и, наверное, в некое экстатическое состояние безмолвия, отдавая себя постижению истине через откровение. Что это я такое несу? – так моментально промчалось нечто в голове Вадима; задержалось; опять понеслось галопом; остановилось, всмотрелось в гордые лица сторонниц гносиса, чьи тела рвались ввысь, а губы шептали что-то похожее на молитву или просили прощение у загнанного гиппариона, не довезшего их до Геликона, и исчезло, как будто этого и не было вовсе.
– Вадим Борисович, – обратился радостно подошедший Семиопий, – мы нашли философский камень.
– Кто мы?
– Гавриил и я.
– Гавр что ли? А где он?
– Он улетел.
– То есть?
– Он же ангел, вы не знали?

Lechon de leche – молочный поросенок на Филиппинах, которого натирают изнутри смесью крупной морской соли, молотого перца и чеснока, и запекают над раскаленными углями на вертеле.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.