Шапка

                                  

Назад

Дадли (пьеса)

ДАДЛИ

Пьеса в одном действии

 

Действующие лица:

ПАВЕЛ – дядя Лии, брат Ларисы, живет с Лией, писатель, пытается быть серьезным и отстраненным, 37 лет.
ЛИЯ – племянница Павла, дочь Ларисы, живет с Павлом, маляр, хочет быть везде одновременно, и это у нее получается, 22 года.
ЛАРИСА – сестра Павла, мать Лии, живет с Фоксом, преподаватель, историк античности по образованию, не может не любить – это она о сексе, 41 год.
ФОКС – живет с Ларисой, брат Слона, начинающий актер, закончивший всего лишь курсы актерского мастерства, моден, 27 лет.
РИТА – подружка Лии, лаборантка, любит гармонично встревать в разговор, 24 года.
СЛОН – брат Фокса, литературный критик, эссеист, поэт, «Опавшие листья хорошо плавают», – говорит он нередко, 33 года.
АСЯ – дочь олигарха, возможно, лесбиянка, случаются всплески мнительности, говорит иногда с легким немецким акцентом, 26 лет.
САВА  – родился в Херсонской губернии, 26 лет.
ЧИКО – персонаж из романа Павла, скифская подавальщица.
КОНСТАНТИН – музыкант, 30-50 лет
ПП – ведущий, в белой коломбине, очень похож на Павла.
ЛЛ – ведущая, в белой коломбине, очень похожа на Лию.

Выходят на просцениум и говорят в зал.

ЛЛ. Здравствуйте, почтеннейшая публика! Спасибо, что одолжили часть своего времени нам и пришли на представление!
ПП (обращается к ЛЛ). Надеюсь, что именно она…
ЛЛ. Кто она?
ПП. Публика.
ЛЛ. Ааа… точно.
ПП. Именно она позволит самой же себе принять эту историю, которая вот-вот будет представлена, за правду.
ЛЛ. Стоп, стоп. Я настаиваю, чтобы она приняла ее за вымысел (с театральным укором смотрит на ПП).
ПП. Но публика может не согласиться.
ЛЛ. А мы постараемся ее убедить.
ПП. В чем?
ЛЛ. В том, что когда откроется занавес, ты подойдешь к книжному стеллажу, возьмешь книгу, сядешь в кресло и будешь читать, убеждая, что также повел бы себя и в жизни, не только на сцене, и зритель начинает верить в правдивость истории, но тут я появлюсь в облике, например, ангела, и он…
ПП. Кто он?
ЛЛ. Зритель.
ПП. Ааа.
ЛЛ. Скажет: нет, это вымышленная история.
ПП (обращаясь к зрителям). Но все же поймут, что ты не ангел.
ЛЛ. А вот это убедит (сбрасывая пелерину, поворачивается и демонстрирует два крыла – помятых и невыразительных).
ПП (с улыбкой). Так они же ненастоящие (срывает крылья со спины ЛЛ).
ЛЛ. Шучу насчет ангела. Слушай, как зал будет реагировать (снимает шляпу и показывает на голове рожки).
ЗРИТЕЛИ (должны с удивлением и восторгом). Уууууу.

Занавес, тем временем, начинает медленно раздвигаться, и в глубине сцены прорисовывается книжный стеллаж, кресло и стоящий возле него торшер. В кресле сидит Павел и читает книгу.
Входит Лия.

ЛИЯ (пытаясь возмущаться). Опять второе кресло со столиком унес на веранду (Павел не реагирует на ее замечание, тогда она продолжает). Подожду, пока ты дочитаешь абзац.
ПАВЕЛ (отрывая взгляд от книги). Что, уже вечер? Надо принести кресло с веранды. Ты же здесь будешь сидеть? На веранде уже прохладно.

Павел встает, кладет книгу на кресло, что-то там высматривая, и идет на веранду.

ЛИЯ. И стол не забудь.
ПАВЕЛ (почти сам с собой разговаривает). И геридон надо принести. У нас же будет ночной завтрак?
ЛИЯ (говорит вдогонку, но вдогонка не настигает Павла). Не люблю, когда ты наш столик геридоном обзываешь.

Лия подходит к креслу, берет книгу, лежащую внутренностями наружу, и переворачивает обложкой вверх.

ЛИЯ (мыслит вслух). Геродот? Он читает Геродота? Эту сумятицу правды и правдивости вымысла. С ума сошел?

Из затемненного пространства или из-за какой-нибудь мебели появляется ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ с наброшенным поверх одежды длинной накидкой.
Лия продолжает разговаривать с Павлом-воображением, будто с Павлом.

ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Это просто интересно.
ЛИЯ. Скажи еще, что это мило, будто о новой шляпке на твоей малознакомой знакомой.
ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Какой шляпке?
ЛИЯ (как-бы извиняясь). Не симулируй туповатость (кладет книгу на кресло).
ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Не извиняйся, это тебе не к лицу.
ЛИЯ. А я и не извинялась.
ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Это было так заметно.
ЛИЯ. Ты мастер свести нежелательную для тебя тему разговора в другое русло.
ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Ты о Геродоте?
ЛИЯ (кивание головой).
ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ. Я тебя слушаю.

ПАВЕЛ-ВООБРАЖЕНИЕ уходит.

ЛИЯ. Ты давно уже меня не слушаешь.
ПАВЕЛ (возвращаясь с веранды и держа в одной руке кресло, в другой – геридон). Лия, ты с кем говоришь?
ЛИЯ (приходя в себя, бубнит). Приятно было поболтать. (и тут же четко говорит) Поставь, пожалуйста, кресло вот сюда… Спасибо!

Комната вмещает стеллаж до потолка почти во всю длину стены, т.е. до входной двери, два кресла около стеллажа, геридон – круглый столик на одной ножке, торшер с желто-коричневым абажуром, угловой диван серо-коричневого цвета, стол во всю длину дивана чуть ниже обычного обеденного стола и чуть выше журнального, два пуфика вафельной раскраски, несколько подушек на полу в одном из углов комнаты с пепельницей в центре – курилка, и, пожалуй, все, не считая картин, фотографий на стене и ваз на полу

ПАВЕЛ. Что будешь делать?
ЛИЯ. С тобой посижу, а там видно будет. Как все-таки Константин Грига играет (садится в кресло).
ПАВЕЛ. Да, Григу повезло.
ЛИЯ. Ты весь день просидел в этой комнате?
ПАВЕЛ. Почти. (тоже садится в кресло) Сегодня к нам, я надеюсь, никто не приедет?
ЛИЯ. Кто знает.
ПАВЕЛ. Если заявятся, то принимай их в сером доме.
ЛИЯ. Ну, Паш, там же нет подобающей мебели.
ПАВЕЛ. Это лучше, чем мой неподобающий прием.
ЛИЯ. Как грубо (говорит, начиная вставать).
ПАВЕЛ. Не обижайся. Я уже две недели как не могу возобновить написание романа, а тут как назло Григи всякие, Сафо, Левитаны. Это все здорово, но мне этих подражаний и начинаний, хоть и талантливых, не надо.
ЛИЯ. А Геродота надо?
ПАВЕЛ. Меня у него интересуют только скифы, да и то только – как они приветствовали друг друга.
ЛИЯ. А мне надо, как ты сказал, Софо и Ливетаны…
ПАВЕЛ. Сафо и Левитан.
ЛИЯ. Не придирайся. Если я маляром работаю, это, не значит, что мне это не интересно. И на этой работе я временно.
ПАВЕЛ. Тебе, дорогая племянница, интересна публика, так отличающая от тебя, а к самому искусству ты равнодушна.
ЛИЯ. Я равнодушна? Ха-ха. Что это ты меня племянницей называешь, я что, тебя должна звать дядей.
ПАВЕЛ. Кстати, Константин играл не Грига.
ЛИЯ. Опять ха-ха. Он сам ко мне подошел и спросил…

Из затемненного пространства или из-за какой-нибудь мебели появляется КОНСТАНТИН.

КОНСТАНТИН (Лие). Как тебе Григ?
ЛИЯ. Превосходно, ответила я.
КОНСТАНТИН. Я два раза сбился.
ЛИЯ. Ничего страшного, это было незаметно, сказала с улыбкой я.
ПАВЕЛ. Не заметно? Еще как заметно.
КОНСТАНТИН. Согласен.
ПАВЕЛ. Кстати, Константин, почему вы сказали ей, что играли Грига?
КОНСТАНТИН. Хотел проверить ее музыкальную грамотность.
ПАВЕЛ. Ну и как?
КОНСТАНТИН. На высоте.
ПАВЕЛ. Но вы же играли Чайковского.
КОНСТАНТИН. Нет, вы что, я играл Грига, его единственное фортепианное произведение.
ЛИЯ (невозмутимо). Потом Константин извинился, что ему надо уйти, поцеловал мне руку и удалился. Вот так.

Константин уходит.

ПАВЕЛ. Ты же понимаешь, что если бы он тебя спросил: Как тебе, например, Шопен? Ты бы ответила так же: Превосходно.
ЛИЯ. А давай попробуем?
ПАВЕЛ. Что?
ЛИЯ. Если бы он спросил: Как тебе Шопен?
ПАВЕЛ. Давай.

Из затемненного пространства или из-за какой-нибудь мебели появляется Константин.

КОНСТАНТИН (Лие). Как тебе Шопен?
ЛИЯ. Превосходно!
ПАВЕЛ. Ну вот, видишь.
КОНСТАНТИН. Но я и в самом деле играл Шопена.
ПАВЕЛ. Но вы играли Грига.
КОНСТАНТИН. Это в тот раз, а сейчас – Шопена.
ЛИЯ (иронично). Вот так.
КОНСТАНТИН (целуя руку Лие). Извините, мне надо уйти.

Константин уходит.

ПАВЕЛ. Я промолчу, сяду в кресло и продолжу читать книгу.
ЛИЯ. А твоя дорогая племянница попытается принести какао.
ПАВЕЛ. Хорошо бы.
ЛИЯ. Но у нее ничего из этого не получится, потому что она услышит звонок в дверь и пойдет открывать.

Раздается звонок в дверь.

ПАВЕЛ. Давай я открою?
ЛИЯ. Лия медлит с ответом.
ПАВЕЛ. Женщина часто не может принять решение сразу, если она к этому не готова (захлопывает книгу и начинает вставать).
ЛИЯ. Тогда женщина предлагает Павлу открыть дверь, а сама идет готовить какао.
ПАВЕЛ. Почему она решает именно так?
ЛИЯ. Потому, что ты не умеешь готовить какао.
ПАВЕЛ. Но можно было открыть дверь, а потом пойти на кухню.
ЛИЯ. Она знает, что так не получится, потому что придет Фокс и мама, и ей уже будет не до этого.
ПАВЕЛ. Ты думаешь, что это все-таки они?
ЛИЯ (с недоумением). Откуда я знаю (уходит на кухню).

Павел идет открывать дверь и через минуту входит в комнату с Фоксом и Ларисой.
Лариса, сев на диван, поправляет правый гольф, совмещая оранжевый кружочек с выпуклостью большого пальца, а Фокс, ослабевая объятия галстука и усаживаясь рядом с Ларисой, ляжкой опускается на ее юбку, веером разметавшись на диване.
Лия заходит в комнату.

ЛИЯ. Добрый вечер! (ставит поднос с четырьмя чашками и вечкой на столик) Какао.
ЛАРИСА. Добрый вечер
ФОКС. Привет!
ЛАРИСА. У тебя как всегда с корицей?
ЛИЯ. Да.
ФОКС (немного пафосно). В корице содержится кумарин, который отрицательно влияет на печень.
ЛИЯ (с усмешкой). Ты врач?
ФОКС (вальяжно). Ты хотела сказать, гепатолог?
ЛИЯ. Мама, зачем ты привела этого зануду?
ЛАРИСА. У меня другого нет.
ЛИЯ. Так заведи.
ЛАРИСА (с еле заметным укором). Лия, манеры. Надо уважать индивидуальность.
ЛИЯ. Это еще не манеры. Это пока интонация.
ЛАРИСА. Все равно.
ЛИЯ. Все говно.
ЛАРИСА. Примитивная грамматическая панторифма.
ПАВЕЛ. Может быть, вина, дамы?
ЛИЯ (и спрашивая и утверждая). Ты думаешь, что ты вовремя вмешался?
ПАВЕЛ. Как хотите, опята.
ЛАРИСА. Какие еще опята?
ЛИЯ. Это он у себя в романе придумал такое обращение.
ЛАРИСА. К кому?
ЛИЯ. Кто под ногами путается.
ЛАРИСА (с прищуром смотрит на Павла, стоящего где-то около стеллажа). Так, так, так.
ЛИЯ (подходит к столику). На нас испытывает.
ЛАРИСА. И как он еще над тобой издевается?
ЛИЯ. Называет меня племянницей.
ФОКС. А я буду звать тебя дочкой.
ЛИЯ (говорит с издевкой, плюхаясь на диван рядом с Фоксом). А я тебя – сестричкой. Смотрите, у нас розовый галстучек да красные туфельки. Мама, что моя сестра все еще с тобой живет, все еще к сиське прикладывается? Ай-яй-яй!
ЛАРИСА (Павлу). Они похожи на нас в юношестве.
ЛИЯ. Сравнили, вы-то брат с сестрой. А он мне кто? И вообще, кто он? Ах, да, он актер. А актер это кто? Это тот, кому что говорят, то он и делает, а сам ничего не создает, только кривляется.
ЛАРИСА. Тебя понесло.
ЛИЯ. Если бы я слышала от него, что он хочет сыграть, например,  Ван Гога или Бурлюка…
ФОКС. А что, есть такие роли?
ЛИЯ. Есть такие люди.
ЛАРИСА (вспоминая). Бурлюк вроде поэт. Это же не персонаж.
ЛИЯ. Какая разница.
ЛАРИСА. А у тебя есть мармелад? Очень люблю какао с мармеладом… может быть.
ЛИЯ. Давайте дадли подождем. Зефир пока принести?
ЛАРИСА. Надеюсь, не в шоколаде?
ЛИЯ. Без. Неперсонаж сыграть труднее и достойней, его не прописывает автор, не разжевывает диалогами или другими описаниями. Конечно, под этого неперсонажа тоже будет писаться сценарий, но я не об этом, а если и об этом, то не я. Кстати, Фиолетова отрастила такой зад, что я ее вчера не узнала сзади.
ЛАРИСА. Фима Фиолетова?
ЛИЯ. Она.
ЛАРИСА. За повара вышла замуж или, может, за Задова?
ЛИЯ. Неа, научилась готовить. Ты же ей говорила, чтобы парня найти, то надо научиться готовить.
ЛАРИСА. И что, нашла?
ЛИЯ. Нет, просто научилась готовить.
ЛАРИСА (с улыбчивым сожалением). Теперь остается найти парня.
ЛИЯ. Пойду принесу зефир (уходит).
ЛАРИСА (Павлу). А кто такая Дадли?
ПАВЕЛ. Понятия не имею.
ФОКС. Есть такой город в Англии.

Лариса наклоняется к уху Павла и что-то нашептывает ему, после чего смеется, а Павел улыбается, так повторяется раза три.
Фокс смотрит на люстру и периодически приглаживает волосы.
Появляется Лия с зефиром в шоколаде, ставит его на стол, поворачивается к зрительному залу.

ЛИЯ. У меня есть два двоюродных брата, близнецы, они живут где-то в Англии, и младше меня лет на восемь. Они ходят все время вместе, и, похоже – они немного того. Если им дают одно яблоко, они едят его вместе, поочередно откусывая, если один идет в туалет, другой тоже, видите ли, хочет. Один засмеется, следом – и другой. Я видела их один раз, они меня – два, второй раз – подглядывали за мной в душе. Дебилы. Меня не волнует, родственники они мне или нет – они дебилы. Конечно, я преувеличиваю. Зато они танцуют обалденно – степ вперемешку с классикой. Когда я увидела в первый раз, как они танцуют, то подумала, может быть, я их люблю, но когда они начали корчить рожи за столом и кормить друг друга, я поняла, что погорячилась насчет любви. Один раз они меня ночью водили на фонтан, на дно которого они клали мелкую сетку, не заметную даже днем, а ночью приходили, то есть пролезали сквозь забор через прутья, и поднимали сетку с мелочью, которую люди бросали в фонтан вследствие каких-либо примет. И когда я спросила, на что они тратят эти деньги, они потупили взгляд и тут же убежали. (головой показывает, где сидят все остальные) Пора возвращаться к гостям, а то они устали делать вид, что разговаривают, на самом деле они только открывают рот. Все, я пошла.

Подходит к ним.

ФОКС. …Вытаскивать было трудно. Веревка сползала, Лука нырял, снова набрасывал, выныривал. Мы тянули.
ПАВЕЛ. Для чего?
ФОКС. Чтобы соль была.
ПАВЕЛ. Да, да, да. (Лие) На что только не пойдет человек ради соли. Садись. Послушай…
ЛИЯ. Потом. У меня один вопросик: где наше блюдо большое с перегородками?
ПАВЕЛ. Репозиториум? Пора запомнить.
ЛИЯ. Я стараюсь. Так где?
ПАВЕЛ. Посмотри под кроватью.
ЛИЯ. А что оно делает под кроватью?
ПАВЕЛ. Это уже второй вопрос.
ЛИЯ. Поняла.
ПАВЕЛ. Кстати, репозиториум – слово мужского рода, а значит, надо говорить «он».
ЛИЯ. Хорошо (уходит).
ЛАРИСА. Какая она у тебя послушная. Со мной артачилась, будоражилась.
ПАВЕЛ. Выдумываешь.
ЛАРИСА. Хочешь удостовериться?
ПАВЕЛ. Давай.
ЛАРИСА. Лия, подойди к маме.
ЛИЯ (начинает говорить, еще не появившись). Когда я тебя буду звать (выходит с наброшенным поверх одежды длинной накидкой), буду также говорить: Мама, подойди к Лие. Нормально?
ЛАРИСА. Не придирайся. Мне надо уходить. Должны принести орхидею, поставь ее в воду.
ЛИЯ. Ладно уж, поставлю, только один вопрос: где ваза с ручкой, расписная такая, ну, чтобы ее в воду?
ЛАРИСА. Лекиф? Пора запомнить.
ЛИЯ. Буду я всякие древние слова запоминать. Так где?
ЛАРИСА. Посмотри под кроватью.
ЛИЯ. А что она делает под кроватью?
ЛАРИСА. Это уже второй вопрос.
ЛИЯ. И что?
ЛАРИСА. И еще: лекиф – слово мужского рода, а значит, надо говорить «он».
ЛИЯ. Надо, ты и говори.
ЛАРИСА. Грубовато как-то, тебе не кажется?
ЛИЯ. Ты хочешь, чтобы орхидея твоя не завяла? (пауза) Извини.
ЛАРИСА (Павлу). Вот, видишь.
ПАВЕЛ. Матери и дети, в смысле, отцы и дети.
ФОКС. Она и сейчас такая же, только с тобой, Павел, другая.
ПАВЕЛ (немного возбужденно). А вы думаете, что она со мной должна быть такой же, как c вами?
ЛАРИСА (монотонно, иногда вскрикивая, опустив голову и обхватив ее руками). Плевать, мне на все наплевать. У меня своя категория эстетики. Я воплощала, я пыталась воплощать… в историю, в дочь. Кто, кто был рядом? Кто-то, конечно, был. Я хотела поговорить. Набросала ихнографию… для чего. Эта проклятая античность постоянно лезет в голову, их философия, которую я изучала двадцать лет. Они были умнее нас. А я дура. Восхищаюсь какими-то новомодными художниками, фотографами, этими субкультурами, этими субсубсубкультурами. Дайте мне холмик с жимолостью и все. У тебя есть холмик или жимолость? Молчите. Я нахожу этих художников в Гренландии, на 1596-ом Зондском острове, на западе Арктики и маню их к себе, чтобы удивить себя и других, друзей других. О чем я думаю. Я думаю о сексе с… да с кем угодно. Хорошо еще, что секс занимает не так много времени, что ему не надо учиться годами, включать в программы обучения, сдавать экзамены, а то бы я больше ничего не знала. Паша, ты предлагал вино, неси. А зефир все-таки в шоколаде. Я что, должна есть шоколад и пить шоколад?

Павел уходит. Лариса смотрит на Фокса.

ЛАРИСА (лениво). Мальчик, мальчик, вот откуда ты знаешь кто такой гепатолог? (задумчиво) Гепатолог. Чем забиваешь голову?
ФОКС. Дурная ты сегодня какая-то.
ЛАРИСА. Знаешь, какая у меня была тема диссертации? Глупый вопрос. Естественно, не знаешь. Не важно, какая тема, я ее все равно не защищала. Я вышла и уличила в фальсификации труды многих именитых историков, в том числе и из нашего института, доказательства предоставила. Диссертацию засчитали, но из института корректно попросили.
ФОКС. Значит, дурная ты всегда.
ЛАРИСА. Не дерзи.
ФОКС. Не дави на меня своим положением и возрастом.
ЛАРИСА. Каким положением? Положением, что всегда я сверху, потому что ты, видите ли, быстро устаешь. Этим положением я на тебя давлю? Ах, еще возрастом. Это не тем ли возрастом, когда тебя спрашивают, смотря в мою сторону: Фокс, кто такая, с другого факультета что ли? Что-то не замечали. Клевая! Таким возрастом я давлю на тебя? Хотя я тебя понимаю. Живем в коммуналке, все общее, тетя Рая везде, запах Гоши Жоржиевича всегда, телефон звонит ночью и неизвестно кому, Аспелакуэтовы малюют полы вместо уборки, а как поет Алиса чудесно, но очень, очень много, не видно только Гены – русалки хрéновой, но всегда лежит чистый белый коврик около его двери, когда-нибудь насру на него, и когда, когда меня не будут спрашивать, скребясь в дверь туалета: Вы скоро? Я после подобных вопросов начинаю петь…

Возвращается Павел с бутылкой вина и бокалами.

ПАВЕЛ. Ты опять о своей коммуналке? Забудь, сколько лет прошло. (Фоксу) Бывает с ней такое. При тебе было?
ФОКС. Нет.
ПАВЕЛ. Интересно, что каждый раз она рассказывает разные эпизоды, никогда не повторяется.
ЛАРИСА (смотря в пол). Фокс, запрети мне.
ФОКС. Что запретить?
ЛАРИСА. Все запрети.
ПАВЕЛ. Может, кто-то ром хочет?
ЛАРИСА (встрепенясь). Я ром хочу. А куда пропала Лия? Что ты ее заставил делать?
ПАВЕЛ. Она до вас полдня на кухне возилась. (достает с закрытой полки стеллажа начатую бутылку рома) Лара, с чем ром будешь?
ЛАРИСА. Чистый (двумя указательными пальцами раздвигает рот, имитируя улыбку). Теперь я буду улыбаться пальцами.
ФОКС (спрашивает вслух, но самого себя). Что с ней?
ЛАРИСА. Что с ней никто не знал, она взяла и отравилась. Перед этим кашку какую-то варила, курила, ей говорили, Полина Карповна, не курите на кухне, у себя в комнате хоть вешайтесь, а здесь не курите. Она сняла кастрюлю с огня, но оставила на плите, и ушла к себе. Она часто угощала меня конфетами с ромом.
ПАВЕЛ. Так тебе конфеты принести?
ЛАРИСА. Нет, нет, мне они еще тогда надоели.
ФОКС. А почему она отравилась?
ЛАРИСА. Не любопытничай.
ФОКС. Сочинила, поэтому не знаешь (встает с дивана и подходит к стеллажу).
ЛАРИСА. Тебе нужна правда или, чтобы было интересно?
ФОКС. И то и другое.
ЛАРИСА. Правда интересной не бывает. (пауза) Ну, ладно. Через два дня зашли к ней, а она лежит на кровати, как ни в чем не бывало, только не дышит, а рядом на этажерке конверт и письмо на нем, прижатые пепельницей, мол, Полинушка, это письмо отправят тебе только тогда, когда я исчезну. Так мы, пишет, как мечтали, и не посидели седовласо в креслах друг против друга, не повспоминали наши поступки, спровоцированные любовью и безумством. Это казалось для нас так важно, хотя мы в то время не подавали вида, что это так. Письмо было без подписи. Так вот гадай, от чего она отравилась. Помянула ее конфеткой, лежащей в коробке на средней полке этажерки и пошла демонстративно курить на кухню.
ПАВЕЛ. Демонстративно – это у нее получается знатно. Не переубедишь, не перерубишь.

Раздается звонок в дверь.

ГОЛОС ЛИИ. Я открою.
ЛАРИСА. Может быть, это Дадли?

Слышатся голоса в прихожей.
Заходит в комнату Лия.

ЛИЯ. Я и только что пришедшие гости хотим вам прочитать вечернюю литературную зарисовку «Иллюзия двойственности».

В комнату заходят Слон, Ася, Сава и Рита, хаотично выстраиваются и Ася тут же начинает.

АСЯ.
Знаете, я вчера была на левом берегу.
Правого не было, а левый был.
Я не помню, очаровала ли меня несимметричность или нет,
Но игрушечный колобок солнца,
И другие колобки вокруг него бегающие, мне понравились.
Правда, иногда колобки превращались в полусферы,
Отращивали лапки, усики, ножки
И убегали к цветам.
Их ловили, надевали на нитку.
Цветы срезали.
Я хотела вернуться на правый берег.
Спрашивала, где он?
От меня отворачивались, молчали, отнекивались.
Я взошла на гору,
Cтала королевой,
Но ничего не произошло.
Я представила, что другого берега вообще нет.
Нет, и все.
После этого мы стали больше времени уделять себе,
Детям, детям детей.
Мы перестали жить иллюзией,
Верой в то, что мы придумывали.
У нас появилось больше свободного времени.
Мы выращивали цветы,
Они же нас учили красоте.
Прилетали божьи коровки, колобки.
По-моему, все научились летать.
Я опять взошла на гору
И вдруг увидела другой берег,
Но не правый, а какой-то другой.
И не удержалась я,
И пошла к нему,
И теперь меня нет.
Я вижу тех, кто на другом берегу,
А они меня не видят.
Зачем я это сделала?

САВА.
А я…
Представьте, я нашел молекулу.
Она лежала в утренней траве.
Я на нее случайно чуть не сел.
А может, так: она летала в утренней заре.
Нет, все ж: лежала… и в траве.
Ведь шел к реке я,
Решил присесть.
Я повторюсь, я чуть не сел случайно на нее.
Она сказала, что выгнали ее.
Не знаю, где она жила,
Но все же изгнана была оттуда.
Одной существовать ей как-то не с руки.
Я взял ее к себе.
Фундамент возложил, каркас поставил,
Округом стены, крышею накрыл,
Внутри постель и статуэтка балерины.
И ни каких орбит, – сказал.
Конечно, – был кивок.
Теперь вот эта комната твоя.
Я, если что, за этой дверью
(она царапаньем нас отделяла).
Мы пили чай из родниковых вод,
Капусту ели (она капусту любит),
В поход ходили, «Гамлета» читали
(всегда один и тот же яд, паяц один и тот же),
Туманным утром наслаждались,
Забыли, что такое ядра, электроны,
Но все равно мы были одиноки.
У ней свои причуды: свободу радикалам!
Химические связи с катионом,
С орбит сошедший электрон,
Но может все пропасть в момент,
Естественно, дипольный,
И не спасет уже ничто,
Ни анекдот, ни Пьето-Мира,
Ни связи ковалентные,
Ни пустота, ни ноль.
И начинает увядать она,
Потом и я.
Но я хочу спросить: Зачем?
Зачем я строил отношенья, стены?
Мы из миров довольно разных.
Мы утром только наслаждаться можем,
Закатом, проводимостью, удодом.
И я вернул ее, чтобы она
Летала в утренней заре.

СЛОН.
Она летала
Возлюбленной моей красивей,
Чуть меньше моего воображенья
И больше представления о нем.
С молоденькою родинкой в ложбинке
Ты просто улыбнулась мне
С других широт – почти с Сатурна,
Потом пропала,
Оставив в уголках игривых губ
Иронию и зернышко малины.
Как жаль, что я тебя не вижу.
Ты можешь превратиться в журавля,
В молекулу – ты ей уже была,
Уплыть в другие берега
И там опять пропасть,
Соединив луну и пропасть
В одно двойное естество,
В живое неопознанное лоно,
И первым в отражении твоем
Застыть и превратиться в эхо –
Как здорово в сравненье умирать,
Когда твой миг на отраженьи жив.

РИТА.
Когда-то у меня дома жила белка
С моментальным взглядом и горбатым хвостом.
Она очищала для меня (и для себя) орехи.
Сначала мне даст, потом сама съест.
Смотрела, когда я положу в рот орех,
И если я откладывала его в сторону,
То она давала мне еще,
Думая, что он плохой или еще что-то думая.
А еще у меня жила кошка.
Я научила ее ходить по нужде в унитаз
И смывать за собой,
Нажимая на рычажок,
Который был ей по силам (по ее кошачьим силам).
И ей так это понравилось делать (нажимать на рычажок),
Что она следила за мной,
Когда я ходила в туалет,
И требовала (мяу-мяу) после этого
Дать ей возможность нажать на рычажок.
Ворона же будила меня на работу,
А когда я просила ее дать мне поспать еще десять минут,
То она повторяла предыдущее действие
Ровно через десять минут.
Попугай предупреждал меня, что ко мне идет гость –
Через пару минут раздавался звонок в дверь.
По его выкрикам можно было понять,
Что ко мне идет тот, кто мне, или желаем, или нет.
Но, справившись со своими побуждениями и обязанностями,
Они оставляли меня в одиночестве,
И, наверное, посмеивались надо мной,
Спрашивая друг друга: почему она такая беспомощная?
В одиночестве появлялась двусмысленность,
В двусмысленности – трехмерность,
К трехмерности добавлялось исчезающее время,
Которое уводило меня настолько глубоко в себя,
Что не слышны были ни карканье, ни грассирование.
Очнувшись, я видела перед собой четыре пары глаз,
Но они в ужасе разбегались и разлетались,
Когда видели, что я раздваиваюсь,
А висевшее рядом зеркало было пусто.
Я пропадала снова, и никто меня не видел,
Только ворона пыталась меня будить,
И кашлял попугай.

ЛИЯ.
Нам всегда кажется, что мы не одни: то зверушка на коврике, то человеческое тело под боком. Мы думает, что образуем целое, но до Ометеотля еще далеко. А пока вокруг хаос, в котором нам предстоит установить порядок, исходя из самозамкнутости, но получается плохо, или получается хорошо мнимая гармония из согласий разногласного. И вот мы ищем другой берег, иную противоположность, то есть более легкий способ, чтобы на новом месте создать свое виденье, но и здесь возникает трудность в формировании своего «я», мы подчиняемся ему, и, как ни крути, побеждает устойчивое двойственное мировоззрение. Кто-то мирится с этим, кто-то делает вид, но и в том и в другом случае, мы упорно хотим быть одинокими, не исключая противоположности внутри одиночества, что по самой сути является абсурдом, который и пытается на заложенных изначально функциях, несоизмеримых по амплитуде с исходными функциями хаоса, объединить нас в целое. Мы замыкаемся, включаем кнопку самосохранения, делимся или множимся (в этом случае это одно и то же), ищем логику в своих действиях или не ищем (в данном случае это неважно), пытаемся создать гармонию и вдруг исчезаем (возможно, умираем), а нужно было всего-навсего встретить восход (в крайнем случае, рассвет) и напиться родниковой воды из кувшинкой сложенных ладоней.

РИТА. Вот такое приветствие вам от нашей компании. Авторы: Лия и Слон. Вот он (показывает на Слона). А я Рита, кто не знает. А это Сава и Ася.

Фокс и Слон здороваются.

ФОКС. Это Слон, мой брат. Это Лариса, это Павел.
СЛОН. С Павлом-то я знаком.
ФОКС (указывая на Ларису поворотом головы). А это его сестра.
ЛИЯ (Слону удивленно). Это твой брат? Ты никогда не говорил.
ЛАРИСА (Фоксу). Ты тоже никогда не говорил, что у тебя есть брат.
СЛОН. Мы братья по матери. Живем давно раздельно, общаемся редко, поэтому друг о друге без надобности не говорим.
ПАВЕЛ. Кто все-таки автор, а кто соавтор?
СЛОН. Лия – автор, я кое-что подправлял, добавлял.
РИТА. По мелочи.

Ася сидит в кресле, а Сава стоит возле стеллажа, слушают или, лучше сказать, прислушиваются к текущему разговору.

ЛИЯ. Все перемещаемся ближе к столу. (Саве) Двигай кресла к столу и геридон тоже.

Гаснет свет и через пять секунд загорается.
Все уже сидят за столом.
На столе четыре рюмки, четыре бокала, начатая бутылка рому и вина, зефир в шоколаде, четыре чашки с двумя оранжевыми ромбиками с внешней стороны, медная вечка с какао, тонкая ваза с сухоцветом и глиняная пепельница на самом углу стола.
Во время разговора кто пьет, кто ест, кто курит в курилке, а время от времени девушка-официантка в древнескифском одеянии: на лбу кожаная повязка, длинное платье, поверх него накидка, что-нибудь приносит и ставит на столы, но ничего не уносит, поэтому на столах все больше и больше посуды, и когда некуда ставить, она ставит что-то принесенное на чьи-нибудь колени или на пол, но все равно через некоторое время опять что-нибудь приносит. Иногда гости, ничего не говоря официантке, сами уносят использованную посуду куда-то.

РИТА. Что это со светом? Звезда моргнула?
АСЯ. Как-то мы примерно так же сидели, свет тоже выключили и не включили.
ЛАРИСА. Бывает такое. На два дня свет выключили у нас в коммуналке, в детстве это было, и мы пугали взрослых, выскакивая из-за углов. Кастрюли ставили под дверь, на проходах, с водой.
САВА (беря бутылку вина). Это вино или подкрашенная жидкость, специально приготовленная для спектакля?
РИТА. Кто Глебу прочтет нотации: как вести себя во время спектакля и в гостях?
ЛАРИСА. Вы же объявляли, что его зовут Сава.
РИТА. Потому что Сава Глеб.
ЛАРИСА. Сава-Глеб?
РИТА. Без тире.
ЛАРИСА. Почему?
РИТА. Глеб – это фамилия. И мы его зовем то Сава, то Глеб.
АСЯ. А иногда – Изя.
ЛАРИСА. А это еще почему?
РИТА. Отчество у него, тетя Лариса, Исаакович. И Сава, вообще-то, сокращенное имя, а так он Савелий.
ЛАРИСА. Наливайте, Сава, мне тоже.
ПАВЕЛ (Ларисе). Ты же ром пьешь.
ЛАРИСА. А вином запиваю, все равно же водичка подкрашенная.
ЛИЯ. Здесь нотации надо читать не только Глебу. (Павлу) Кстати, ты понял, когда я говорила Софо и Ливетан, то я… как бы помягче сказать, иронизировала.

Начинает читать стихи.

   В глазах, я чую, меркнет свет...
   Гляжу, не видя... Сил уж нет...
   И жду в беспамятстве... и знаю –
   Вот-вот умру... вот умираю.

Пауза.

Градусник ушел в ноль сегодня.
Скоро зима и я буду счастлива…
Смотрю, как осеннее солнце восходит,
и все кажется таким настоящим…
Блестящим? струящимся? нет… мутным…
Таким промозглым, сырым… но нежным…
Мурашки по телу сегодня утром
напомнили о скором дожде снежном…
Я буду счастлива, когда снег будет кружиться,
в эйфорической агонии бегать по улицам…
Только бы дождаться…
дожить бы…
за меня ведь уже никто не волнуется…
Я ночью мечтаю, что вот, скоро,
может, утром встану – и прошла осень…
Просыпаюсь во сне от боли в горле
и от слез, стекающих по лицу на простынь…
А сегодня градусник ушел в ноль …
Небо накрыла мутная пелена…
Неужели... неужели кончится боль?
Сегодня ночью пойдет снег для одной меня…

А скоро, дамы и господа, вы познакомитесь с дадли.

Лия выходит из комнаты.

ЛАРИСА (Павлу). Дочь-то превращается в зрелую львицу. Не кусала еще?
ПАВЕЛ. Царапала.
АСЯ. У меня фамилия Царрапала, только с двумя р.
ПАВЕЛ. Чья фамилия?
АСЯ. Моя.
ПАВЕЛ. Нет, фамилия, например, финская или какая-нибудь другая?
АСЯ. Я не знаю. А что, похожа на финскую? Не люблю я финнов.
ПАВЕЛ. Почему это?
АСЯ. У них холодно… всегда, и сыро еще.
ПАВЕЛ. Хороший довод.
АСЯ. Согласна я. Знаете, для чего я читала текст в этой зарисовке? Учусь декламации. Я скоро буду диктором. Правда же, диктор прекрасная профессия и еще красивая? Тебя элегантно одевают – но я сама буду одеваться, – наносят грим, легкий такой грим, можно сказать, мягкий, делают маникюр. От тебя вся страна ждет, что ты скажешь, переживают не только за страну, ну и за тебя. Ну и популярность само собой. Возлюбленный мой не хочет, чтобы я становилась диктором. Он наполовину мой возлюбленный. Это я потом расскажу, если захотите. Так вот, он говорит, что дадут мне читать такое, с чем не согласны будут многие, и возненавидит меня страна, соседи. Это он из зависти говорит, то есть говорил, потому что это не любовь – я так ему и говорю, то есть сказала. Какая может быть любовь, если он мне в постели не разрешал курить. Я ему четко – я же будущий диктор – говорю, прошу, мол, объяснить, на чем основывается его истошная претензия или претензии, а он прикроватную тумбочку огрел кулаком и прокричал: Я сказал, нет. А я ему: Пшел вон (жест рукой), и еще парочку инвективных выражений говорю, невзирая на то, что я как диктор, должна говорить красиво. Хотя, что красиво не всегда радует глаз – я про осень. Когда с деревьев падают листья – уже терракотовые, как кирпичи, мне всегда кажется, что они тяжелые, как кирпичи – упадут и проломят голову. Я понимаю, что это не так, но стараюсь увернуться от падающего листа, если вижу его, и под деревьями стараюсь не ходить. Наверное, со стороны это смотрится нелепо…
ФОКС. В лучшем случае. Хотя интересная сцена в фильме может получиться.
СЛОН. Опавшие листья хорошо плавают.
РИТА. Плохо, плохо сказано. Они просто держатся на воде.
АСЯ. Так могут вести себя только легкие листья, а тяжелые – терракотовые – тонут, как трупы, впитавшие воду. Это правило.
САВА (с зефиром во рту). Кто эти правила придумал?
АСЯ. Все деревья растут по правилам, а сбрасывают листья не по правилам. Даже время, когда они это делают, и то размыто. Я как-то опоздала на час к тому же возлюбленному, и он ушел к проститутке. Это что ли по правилам? Никто не придумывал эти правила. Просто он сукин пень.
ФОКС. Опаздывать не надо было.
ЛАРИСА. Паша, тебе не кажется, что надо сказать вашему фамулусу, чтобы перестала носить уже?
ПАВЕЛ. Все ты свои античные словечки выдаешь, кстати, фамулусом мог быть только мужчина. А на нее (кивает в сторону официантки) не обращай внимания, это мой персонаж – скифская подавальщица.
ЛАРИСА. Допустим, я не удивляюсь тому, что это персонаж, но пусть прекратит носить блюда, тем более она часто приносит пустые тарелки.

Некоторые гости проявляют интерес к такому разговору, но не более, чем выражением лица.

ПАВЕЛ. Видно, нечего было положить.
ЛАРИСА. А как ее зовут?
ПАВЕЛ. Еще не знаю, но все равно она тебя не поймет.
АСЯ. Я тоже как-то персонажем была. Слон, помнишь, как Маракамов сделал меня телеведущей в своем романе?
СЛОН. Роман ужасный.
САВА. Ты литературный критик, тебе положено так реагировать. Все так реагировали. Это подмена реальности. Вот Брентано на своем медальоне указал, что он вовсе не талантлив, так, эротические стишки всего лишь, хотя Гете говорил о яйцах в умеренной дозе почтительно, и вполне можно было распознать в его суждениях аббревиатуру своей смерти. Тем временем Дрезденская галерея решила выставить картины молодого неизвестного художника из Питера, помните, которого соблазнила Зора в романе «Декорации», пока еще не дописанного по вине того же художника, заманившего автора на написание этой пьесы, хотя Дрезден и представил эту подачу как нелогичную. Квартирку посмотрели, забрали холсты, рамы заменили, сфотографировали натурщиц, самого живописца с пальмой в обнимку, выпили из белого пакета белое молоко, зашли в «Хачапурную-хинкальную» в его же доме на Боровой, 8 и вжик в Хайфу, что в Израиле, смотреть на безвкусицу ашкенази Шикльгрубера, хотя сам Шикльгрубер утверждал, что такую фамилию никогда не носил. Хотел двумя словами обойтись, а тут целых сто, а может, все сто сорок три. Заметили подмену? Жизнь заменяют искусством, и им же живут. Пищеварение рисуют как натуральное, теперь переваривание еще и приятно созерцать, процесс идет, голода не ощущается, и гигиенические правила соблюдены. Тут еще Рейнольдс со своими прекрасными вырезками, прожилками и тошнотой, возникающей до трапезы. Эпатаж идет в ногу с подмененной реальностью. Как на это реагировать?
ЛАРИСА (Павлу). Вот простая подмена реальности – твоя подавальщица, и никакие примеры в Ашкеназе искать не надо. А где ты работаешь, Сава?
САВА. В департамент культурного наследия, в отделе государственного контроля над вывозом и ввозом культурных, художественных и исторических ценностей.

Рита достает длинный пузырек, наполненный на две трети красной (зеленой или другого цвета) жидкостью, поднимает, начинает переворачивать (раз шесть-семь) и смотреть на него, потом трясет и опять начинает переворачивать. Никто на это действие не обращает внимание: кто продолжает разговаривать, кто слушать, кто жевать, кто курить, кто думать.

СЛОН. Вы заметили, что мы говорим об иллюзиях, о том, чего в природе существовать не должно, но мы это придумали и теперь, увы, будем нести пожизненную ответственность за созданное когда-то увлечение.
АСЯ. А я к первому своему увлечению относилась осмотрительно, очень бережно раскрывала чувства, как ящички когда-то подаренного туалетного столика на совершеннолетие.
РИТА (прекратив переворачивать пузырек). Тебе дарили на день рождения туалетный столик?
АСЯ. Да, итальянский, из розового дерева. Восемь ящиков, два подъящика, пять зеркал и один хьюмидор, эта такая шкатулка для хранения сигар.
РИТА. А ты-то там что хранишь?
АСЯ. Как что? Сигары.
РИТА. Так ты ж не куришь.
АСЯ. Для гостей, а иногда с ними и покуриваю, но сейчас вообще не курю, после операции я. Уехала в Гусеевкоград, пошла в лес, споткнулась, упала, иголка вронской сосны в ноздрю залетела, да так далеко, что пришлось вмешиваться местному хирургу – он всех частей человека мастер, как сам говорил. Вы бы больницу видели. Музей антигигиены.
РИТА. Как эстетично грубовато. Опять никто не следит за речью. Хватит, хватит... Кто-нибудь хоть анекдот рассказал бы… Я бы могла, но я вчера уже рассказывала… Или о сексе…
САВА. Ася не любит медленный секс (встает и выходит из-за стола).
АСЯ. Не всегда. Я пустую погоду не люблю.
ЛАРИСА. А что вынуждает тебя не любить?
АСЯ. Женщины и легкомыслие (встает и подходит к стеллажу).
СЛОН. Всегда губительны только эти две вещи, даже у женщин. Опавшие листья хорошо плавают, что бы их ни губило.
ПАВЕЛ. Ненужная поэтика. (Асе) Бросил он тебя уже давно. В твоих отрывках речи все было понятно. (встает) Ты перестроилась на женщин, но все время говоришь о нем. (подходит к Асе близко) Зачем все время говорить о нелюбви, о его нелюбви. Он медленно уходил, а ты бежала за ним, но не могла догнать. Ты и диктором хочешь стать для того, чтобы он тебя увидел по телевизору. Но ты продолжай играть – это интересно слушать, угадывать твои чувства, разгадывать метафоры, не зная его.
АСЯ. Это ты.

 Ася берет круглое зеркальце с ручкой, лежащее на полке стеллажа, помещает его между своим лицом и лицом Павла и выглядывает из-за зеркальца два раза, то ли играя, то ли ожидая реплики.

ПАВЕЛ. Я этого не чувствую, и вряд ли бы óн почувствовал.
АСЯ (в зал). Он продолжал играть.
ПАВЕЛ (в зал). Но она постоянно пыталась раскритиковать его игру.
АСЯ (в зал). Просто она хотела заниматься тем же, чем и он.
ПАВЕЛ. Но откуда кто-то знает, что она не любит медленный секс?
АСЯ. Это было после него.
САВА (подходит к Асе, она помещает зеркальце между своим лицом и лицом Савы и выглядывает из-за зеркальца два раза, то ли играя, то ли ожидая реплики, но он идет дальше в сторону курилки). Это был я.

Начинает играть музыка. Выходит Лия с большой, возможно, деревянной тарелкой, наполненной конфетами. Идет к столу полутанцуя. Все, кто сидит за столом, замолкают, но Лию не замечают, остановив взгляд на предыдущем действии. Лия дотанцовывает до стола.

ФОКС (Лие из курилки). Давай чуть позже.

Лия уходит, пританцовывая. Музыка стихает. Разговор продолжается.

САВА (в зал). Только что я проходил мимо нее. Она сидела на кровати и расчесывала волосы оранжевым гребнем, на котором было написано: для оранжевых волос. Она улыбалась, но по правой щеке текла слеза. Не смотря на меня, она манит меня жестом руки и ложится, облокотив голову на ладонь. Давай чуть позже, говорю я не своим голосом, но ты принуждаешь меня, ласково обогнув рукой мою шею. Меня почему-то мучает совесть, которая заняла у какой-то Падакустры денег и отдавать не собирается, кроме процентов. В голове кувыркаются чертики, мелькает бульвар, бурлит смирение, тает мармелад.
РИТА (серьезно). Слон, дай ему подзатыльник, пусть очнется.

Сава сам замолкает и вонзает взгляд в чашку.

САВА. В этот самый момент я проснулся. Такие вот сны мне снятся.
ЛАРИСА. Записывай, Паша, пригодится, а когда дойдешь до кондрашки с ветерком, попсевдофилософствуешь, поплачешь в шинельку да объединишь это все, смотришь, и талантливой посредственностью станешь.
ПАВЕЛ. Это ты о чем?
СЛОН. Она Достоевского примеривает на тебя.
ПАВЕЛ. С чего ты взял?
СЛОН. Так сам Федор Михайлович свои приступы эпилепсии называл кондрашкой с ветерком.
ПАВЕЛ (с ухмылкой). Ох и, Лара, у тебя ирония.
СЛОН. Нет, она глумится над Глебом, над его неврастеническим сном, а над тобой по инерции, но более метко. Ей, так понимаю, не нравится, как ты пишешь?
ФОКС. Она над всеми глумится… когда у нее хорошее настроение.
ЛАРИСА (кивая в сторону Павла). Он уверен, что физические страдания могут исправить человека, его природу, тем более в те древние времена. Художественный вымысел должен присутствовать в произведении, но к истории надо тоже относиться с уважением. Он низеньких скифов наделяет современными психосоматическими чертами, поведением, не свойственным в то, можно сказать, варварское время, да и в наше время не присущим.
ПАВЕЛ. А почему скифы низенькие?
ЛАРИСА. Цитирую: «Шкура волка покрывала его с головы до пят», так у тебя написано? Значит, если скифу хватало одной шкуры, чтобы полностью облачить в нее свое тело, то он был довольно таки маленького роста.
ПАВЕЛ. Я не это имел в виду.
ЛАРИСА. Надо точно выписывать образ и его детали, чтобы ни у кого не возникало вопросов, если, конечно, ты профессионал.
РИТА. А может ли гений не быть профессионалом?
САВА. Бог тоже не профессионал.
ФОКС. Но Бог и не гений.
РИТА (с легким подвохом). Значит, кто не гений и не профессионал, тот Бог.
ЛАРИСА (вставая). Ох, ох, ох, занесло-то вас. Хватит чушь пороть. А гений может быть, к сожалению, кем угодно, и дебилом, и убийцей, и рабом, и тупым начальником… Кстати, кто сегодня победил на скачках? Этим кто-нибудь интересуется? (Осматривается) Ха, никто. Фокс, дай сигарету.
АСЯ. А кто в прошлый раз прискакал первым?
ЛАРИСА. Не «прискакал», а «пришел».
АСЯ. Так сами же сказали, что это скачки, значит, прискакал.
ПАВЕЛ. Ха!
ЛАРИСА (Асе). Я должна отвечать?
ФОКС (протягивая Ларисе сигарету). Печальная перспектива.
АСЯ (немного выждав). Дождь. Асфальт кладут. Кто ответит за это? Хотите, отвечайте. Вы не знаете ответа. А два интеллектуала стоят возле окна и ведут умный разговор о спасении, счастье, о спасении от счастья, и все это происходит на фоне ремонтных работ, прямо как в «Сталкере», только там фон другой – свалка. А через пару дней они пойдут по этому асфальту, у которого внутри дождь.
ЛАРИСА. Ася, ты немка?
АСЯ. А мой возлюбленный, когда мы только-только познакомились, так спросил: Асенька, вы не из немцев будете? Любил языками баловаться да изводами – так он диалект называл. Мать немка у меня.
ЛАРИСА. А почему Асей назвали?
АСЯ. Отец-то – одессит, но акцент у меня немецкий, потому что мать воспитывала, отец на работе пропадал. Бывало, просто пропадал, выкупали. Скоро умрет, чувствую. На пианино играет, иногда не те клавиши нажимает, но уже не замечает, что фальшивит. Я так понимаю, Павел тоже не замечает, что искажает историю? Или это по необразованности? Простите, если это не так.
ЛАРИСА. Скорее по невнимательности. (Асе) А прощение за что просишь?
АСЯ. Так, по инерции. Не надо было?
РИТА. Не надо, не надо. Вон, Слон тоже часто графоманит. Глаз да глаз нужен. Сколько раз он в своих статьях менял точку зрения, переписывал, превращая все в палимпсест. Груда, груда с финтифлюшками. Помню, ты пытался рассуждать о живописи (смотрит на Слона), определяя в гении Дали, этого рисовальщика мультяшных образов; защищал идеи какой-то партии, забывая об истине, не помню какой; писал о грузчиках как о поэтах, потом о поэтах как о грузчиках, а были-то всё одни и те же лица, никакого эмоционального контакта. Он-то масок не снимал. А что там под масками? Крылья, рожки?…
АСЯ. А Сава взятки берет.

Пауза.

ФОКС (с обреченной улыбкой). Ну вот, всех четверых – я имею в виду мужчин – женщины разнесли в щепки. Наши, как мы думали, достоинства тускнеют.

Начинает играть музыка. Выходит Лия с большой, деревянной тарелкой, наполненной конфетами. Идет к столу. Ставит тарелку на стол.

ЛИЯ. Дадли. Сейчас Чико какао принесет.
ПАВЕЛ. Кто такая Чико?
ЛИЯ. Твоя скифская подавальщица.
ПАВЕЛ. Откуда ты знаешь, что ее зовут Чико?
ЛИЯ. Она сама сказала.
ЛАРИСА. А кто такая Дадли? – спрашивает Лариса.

Все присутствующие смотрят на Лию, ожидая ответа.

ЛИЯ. Дадли это вот эти конфеты. (указывает на тарелку) Обычно в конфетах начинкой бывают фрукты или ягоды, а в дадли, наоборот, фрукты являются оболочкой – я использовала финики и абрикосы, а внутри их, в данном случае, марципан.

Все переглядываются, смотря на тарелку.
Выходит Чико, неся кастрюльку с какао. Ставит на стол.
Все пьют какао, едят дадли, разговаривают (неразборчиво).
Гаснет свет. Начинает играть музыка.
Свет загорается.
В кресле сидит Павел и дремлет. Входит Лия, Павел приоткрывает глаза.

ЛИЯ (ставит турку на стол). Кофе будешь? (садится в кресло)
ПАВЕЛ. Да. (смотрит, как Лия разливает кофе по чашкам, а когда она заканчивает, спрашивает) А дадли где?
ЛИЯ. Какая еще Дадли?

Павел хмурится, как будто что-то вспоминая, на лице небольшое недоумение, переходящее в улыбку. Потом берет чашку с кофе, делает глоток и откидывается на спинку кресла.
Гаснет свет или закрывается занавес, или то и другое последовательно.

КОНЕЦ

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.