Шапка

                                  

Назад

Дочь, или уйма отравленного времени

ДОЧЬ, ИЛИ УЙМА ОТРАВЛЕННОГО ВРЕМЕНИ

 

1

    Она очнулась от холода. Решетки на окне покрылись инеем и стали похожи на мохнатых гусениц. В окно заглядывала полосатая луна, а вокруг гремела тишина, не щадя ее перепонок.
Сегодня первое ноября, и она уже как второй день находится под следствием – я вижу, что она не очень-то и сожалеет об этом.
Почему это было осенью? Наверное, осень, чье присутствие в этот момент было необходимо, пыталась взять на себя часть вины (не греха), монотонно  шлепая по асфальту крупносмородиновыми каплями, словно оплакивая, и была на стороне защиты, намекая на то, что такое время года, может быть, и послужило поводом для бесконтрольного поступка; кстати, весь зал видел умоляющие глаза осени, промелькнувшие в окне, перед тем как закончился дождь.
Ей исполнилось двадцать лет уже как два месяца и тринадцать дней. Происхождения (в ближайших поколениях) она была: русского, еврейского и неуточненного кавказского (последнее, наверное, сыграло определенную роль в происшедшем), в общем-то, бóльшая часть Евразии участвовало в ее создании. Лицо с бледновато-медовой кожей хранило на себе живущие радостью серо-голубые глаза и приятной пухлости губы, редко прибегающие к услугам «Max Factor». Волосы лежали в распущенном каре и иногда задевали уголки губ при игривом повороте головы. Талия, еле-еле протискивая в себя позвоночник, упиралась в по-девичьи шикарные бедра и чувствовала свою юность, глядя наверх на упругие, безупречно вытеснявшие нужный объем воздуха, оживленные желанием, груди. Слегка спортивного вида ноги не удостаивались взглядов каждые пять минут, но если уж и удостаивались, то – долгих; и она, оборачиваясь, иногда обнаруживала недалеко от себя огромного, расползающегося вширь, Аргуса, глазевшего до тех пор, пока она не отдавала себя в жертву подъезду.
Она уже входит в квартиру – жертва принесена. Проходит на кухню. Открывает холодильник. Отрезает кусок колбасы цвета внутренностей и кладет на тарелку, добавляя туда же раздувшийся пупырчатый огурец огуречного цвета с соблазнительно раздавшейся трещинкой вдоль (с омерзительной трещиной). Включает музыку; но тут же скрипит дверь и входит охранник: на допрос.
А как же музыка?
Кровать, ведро – вот все, на что можно было смотреть в камере, на считая свободы за окном (целый сажень до него).
– Присаживайтесь, юная леди. (Пауза).

2

Вмятина от пуговицы индифферентно висела медалью на щеке, выражая сиюминутную индивидуальность застывшего характера уже вяло соображающего к концу рабочего дня служащего.
Наступающий вечер грубил солнцу голубой медленно чернеющей темнотой, выжимая дождь из трехъярусных туч. За мыслями бегали отговорки, превращая их (мысли) в мусор.
Медаль бледнела. Рабочий день закончился. Пошлепывая об асфальт, пятился дождь, шум которого еще оставался в ушах.
– К тебе гости, – с порога полуухмылочно, недовысказано пробурчала жена.
Виталий шел к гостям.
Тишина, выбрасывая языки шепота, почему-то его не удивляла. Плинтус своей рыжей окрашенностью показывал дорогу в комнату. В комнате, лицом к двери сидел лет двадцати двух парень, с нахлобученными на лоб волосами и что-то говорил девушке, сидевшей супротив. При аккордном скрипе половиц, иногда враждебно настроенных, парень поднял глаза, а девушка повернула голову, из-за чего волосы ее немного заволновались. Парня он не знал. Девушку звали Иветтой, но сократив имя в детстве, она представилась как Вета. Девушку он тоже не знал. Парня звали… он забыл как.
Мерные взрывы капель о стекло, превращавшиеся в прозрачные кляксы, глицерином стекали в желобок лихо закрученного карниза, а по нему вправо (почему?), миллимитрово не касаясь карниза уже нижнего этажа, падали на густую монотонность скользкого тротуара. Сегодня целый день льет дождь: крохотные лужи уже превратились в черные моря, хрупкие струйки ручейков – в мощные туго сплетенные потоки, в которых пытались резвиться обрывки бумаг, разного рода щепки, да и всякий другой мусор; лоточницы стойко поблескивали прозрачными полиэтиленовыми накидками; выбегающие из автобусов и такси пассажиры плавно, в нерешительности и в надежде найти островок, вступали  в эвксинские моря сначала одной ногой, потом, в неизбежности – другой, то ли соглашаясь на поражение, то ли понимая, что деваться некуда, то ли вспоминая детство, и если приходило на ум последнее, то лепесточки туч, превращаясь в диафрагму, выпускали огромным телесным углом слепящего апельсинового мусса, и на снимке застывала улыбка светловолосой девочки с мокрыми от дождя волосами, чей снимок хранился у Виталия в ящике рабочего стола.
Он иногда доставал фотографию своей дочери, по привычке проводя по ней правым рукавом пиджака, как бы пытаясь приблизиться, стирая какую-то невидимую воздержанность, и вглядывался волоокой памятью в ее бирюзово-серые глаза и соломенные волосы – как и сегодня, перед тем как поплыть по тротуару домой. Шестнадцатилетней давности снимок кропился воспоминаниями, а потом исчезал в выдвижной челюсти стола.

–  Здравствуйте!
–  Здравствуйте!
– Чем могу быть полезен столь юной паре? – бойко сказал Виталий, пожимая руку юноше, называвшему в это время свое имя – по-моему, Игорь, и, одновременно еле заметно кивая головой Иветте. Кофе? – продолжил он свой вопрос и, не дождавшись ответа, который последовал буквально через секунду, крикнул в многокомнатное пространство жене: Ира, ты бы не могла нам сварить кофе, пожалуйста! – приостановив тем самым ее глупое переключение телевизионных каналов уже по четвертому кругу: А что мне делать?
Заоконный сумрак журчал и булькал, прорезая недавно шумящее пространство шлепками капель, спрыгивающих с дырявых жестяных стрех – дождь закончился.
Виталий заметил фантазии девушки, их необычный рельеф, но не мог их почувствовать – не хватало воображения, и все же он шел по этой девственной гористой местности, наслаждался ее красотой, вдыхая аромат, и осознавал будущность своих путешествий, и вдруг услышал хлюпающий голос: Ваше кофе, дамы и господа (неудачное копирование этикета вежливости).
Как же еще далеко от скуки и безнадежности до полного изнеможения, до усталости, до восхождения.
Кофе (вот кофе она готовила превосходно).
Виталий взлетел вместе с невидимым в приглушенном свете кофейным дымком, очнувшись лишь, когда хлопнула тяжелая дверь, которая, прижав коридорный свет к полу, оставила его тонкую полоску, разрываемую тенями удаляющихся жениных ног, обутых в вечно шаркающие по полу тапочки.
Он слушал Вету и смотрел на розоватый отпечаток от оживающей бретельки ее бюстгальтера. Платье из влажного чернослива сползало – звук исчезал – и вновь стыдливо поправлялось щипком большого и указательного пальца – звук восстанавливался…
– …если бы вы помогли, – оборвался голос Иветты (полагалось, что буква «и» последняя).
Виталий проглотил тень своего смущения с предпоследним глотком кофе и, справившись с мечтаниями, очнулся.
– Да, конечно. Я вас посвящу в некоторые интересные события начала нашей эры, но только как в отдельную единицу истории, без сравнения с нашей современностью.
– Да, мы знаем, – уже деловито сказала Иветта, повернувшись к своему спутнику только на то мгновение, которое требовалось на эту утверждающую фразу из трех слов. – Я читала ваши статьи о сравнении римских императоров и их окружения с социалистическими правителями и слышала о последствиях, приведших к увольнению из института и потере регалий историка (Я же могу высказать сожаление?)
Так сжималось скучное пространство безразличной заинтересованностью, сжималось до ощущения неловкости, когда через девять (?) дней вновь пришлось (уже наяву) путешествовать то по густым зарослям, то по идеально загорелой пустыне с ее дымящимися куполами, то ночевать в уютной пещере, прячущейся в густых шелковистых травах, то насыщаться пухлыми и сочными плодами оазиса.
Эти начерно брошенные строки постепенно обеливались, превращая путешествия в монограмму, чей лабиринт уводил ничего не значащий инцест далеко от самого этого наскоро придуманного кем-то понятия.
А сейчас хлопнула дверь, и ничего этого не было. Гости ушли – в прошлый шепот дождя.

3

Он услышал только последнюю букву, вернее ее витиеватую неожиданную икоту, и, похоже, что она, просвистев в двух миллиметрах от его уха, предназначалась ему; он мгновенно вычислил все варианты буквосочетаний, взяв в расчет интонацию; сопоставил свое географическое местонахождение с вероятностью определения его личности именно в этой геоточке, и икота вернулась к нему в сочетании еще шести букв, образовав его имя – Виталий. Он обернулся.
Взгляд блуждал, натыкался то на безобразную широкость съежившихся брюк, то на морщинистость старческих вафельных чулок, то на протянутость засаленной сдачи, тремя секундами позже перелетевшей в правый боковой карман пиджака, то на красную шляпу, постепенно расплывающуюся (находка оператора!) и вдруг нарисовал тебя в ромашково-полевом  платье с неуверенно поднятой рукой: Это я, помните? Пытаясь выглянуть из-за надвигающейся красной расплывчатости, ты выдохнула что-то, но язык, превратившись в мима, кувыркнулся в черной бездне и улизнул, все также икнув, но оставив уже визуальный намек на мое имя. Взгляд Виталия подхватил скромно жестикулирующую Иветту и вмиг перенес ее в свои объятия почти необъяснимого чувства – в каждом взгляде есть свой хищный зверь, готовый прыгнуть в любую секунду, но этого зверя надо соблазнить, соблазнить дерзостью взгляда или кротостью эмоций, а главное, вкусом (в двух его значениях).
Десятки прохожих то приближаясь, то удалясь, отражались в зрачках Иветты, пока не покрылись какой-то вожделенной поволокой, упорхнувшая мысль которой вернулась лишь при слове «здравствуйте!», высвободив уже других идущих мимо.
Рядом с пивной бутылкой, смешно отражающей зеленоватый людской поток, лежала собака (медленный наплыв) и мохнато провожала приплюснутым к асфальту взглядом уродливые перспективы подошв (идея самого режиссера). Секундой позже изумрудный поток перебрался в сетку и, едва не задев полевые ромашки, исчез из поля зрения умудренного невозмутимостью пса.
Стало пусто.
Сжалась темнота, а когда рассвело (новая сцена) вы, выделенные крупным планом, улетали, безмолвно вырезая иероглифы на фоне экранного неба.
Наконец-то Крузо увидел следы на песке.

4

Это была миловидная женщина с бледновато-розовым лицом и огромной красивостью быстропосаженных глаз – так вспоминался Виталию идеально сфотографированный миг, но если бы художник продолжал рисовать, то кисть превратила бы лицо в сдувшийся воздушный шарик со светлыми и темными терракотовыми завалинками и выхолощенными грипповыми лоскутами скользяще-грибного цвета. Волосы, подрумянившиеся плойкой и расчесанные оставшимися тупыми иголками ежа с бобровым хвостом, еще пружинили, щекоча воротник только что выглаженной блузки, под цвет которой была выбрана краска для век; глаза в обрамлении искусно закрученных ресниц, погружаясь в зеркало, корректировали движение руки, красившей соблазнительной дородности губы; слегка приплюснутый анфас носа давал шанс профилю быть попривлекательней, но и здесь можно было поспорить; щеки были уже нарумянены, что немного давало лицу скрывать горизонтальную овальность; шея, обвешанная золотыми цепочками разной длины и ширины (не менее трех, не считая бус поверх блузки), напоминала грудной манекен в ювелирном магазине, да и то – среднего пошиба; лишь ягодицы, слегка вздрогнув, дали понять, что с сорокоминутным макияжем было покончено, и нехватка времени выносила Тиру на улицу и несла по заснеженным улицам на работу в новеньком автомобиле.
Луна, насытившись ночью, еще не скрылась и давала хлестать себя верхушкам сосен, но все-таки не отставала от Тиры. Луна: кому нужна эта бледная вездесущность, разбрасывающая холодное великолепие, унылость которого восхищает многих и многих бросает в дрожь?
Что-то Тиру раздражало, беспокоило. Чувство бессмертия куда-то исчезало.
За обочиной дороги все также мелькали сосны. Далее, минут через десять мы встречает некого Артамонова, никому не известного господина, и еще через пару минут, подъезжая к конторе, она вспомнила, что накануне вечером звонила дочь и как-то странно разговаривала с ней. Тира уже давно заметила, что Иветта стала общаться с ней как-то настороженно, словно проводила тест. Когда Иветта была, скажем, не такая взрослая, трюизмы, облаченные в косность и не слышащую тогда еще детскими ушами меркантильность, еще приносили кое-какие плоды, с серьезным видом произносимые Тирой с сигаретой во рту; сейчас же Иветта облачала мать в паутину уже философских понятий и давала ей возможность понять, что покупка дачи не самое важное в жизни, но возможность эта рвалась, когда в более мощной сетке оказывался материальный соблазн.

Телефонный разговор:

ДЕЙСТВИЕ I
(8, код города, № телефона)

Иветта: Мама, здравствуй, это я!
Тира: А, Вета, как дела?
Иветта: Нормально.
Тира: А я купила вторую дачу.
Иветта: Зачем?
Тира: Как зачем? Какая ты, Вета, не практичная. Обустрою, а потом продам дороже.
Иветта: Но так же всю жизнь можно покупать, обустраивать и продавать.
Тира: Деньги никогда не бывают лишними.
Иветта: (игнорируя) А чем занимался  мой отец?
Тира: (думая) Ой, кем-то работал на месторождениях. А почему ты меня об этом спрашиваешь?
Иветта: Я не спрашиваю, кем он работал, я спрашиваю, чем он занимался?
Тира: Чем он только не занимался. А у вас там бывают распродажи?
Иветта: У нас здесь одни музеи.
Тира: (не понимая) Музеи?
Иветта: А почему у нас в доме нет ни одной его фотографии?
Тира: (не думая) Сгорели во время пожара. Кстати, ты не могла бы узнать, сколько стоит участок земли или дача в пригороде, не очень дорогие, можно – недостроенные, и прислать мне их фотографии, может быть, я что-нибудь куплю. Можно будет там посадить картошку, зелень (она полезна, в ней же витамины).
Иветта: (иронизируя) Да, конечно. Это было бы здóрово! А на Кипре ты не могла бы купить? Кстати, я витамины не люблю.
Тира: (серьезно) Это идея, но не сейчас.
Иветта: Ну, тогда пока.
Тира: Пока. У тебя все хорошо?…

Что мешало мгновениям объединиться в один сюжет, хотя бы в одну фразу, а потом попытаться ее осмыслить, осмеять, если таковое понадобится? Мешала ограниченность. Дочь росла, расстояние увеличивалось, но Тира этого не замечала. В этом промежутке вырастал бурьян. Она принимала его за трудности нелегкой жизни. Потом появились куколь, белладонна, молочай, борец, чистотел, вороний глаз, кендырь. Она замыкалась. Что-то было не то.
Муж стал ее раздражать своей неприспособленностью (как она думала) к жизни, но в тоже время  проявляла беспокойство (ли?): У тебя не простуда, а грипп, и надо выпить вот этот отвар из трав – сама готовила; почему-то нарастала ревность (или зависть, или жадность (мое, только мое), или признание одиночества – кому как угодно называть), болезнь, от которой невозможно излечиться, если нет самоконтроля и уважения к своей половине. Ревность дробила ее душу: осколки разлетались, жили сами по себе где-то рядом, но вне поля ее зрения; некоторые пускались в самообман, вымысливая будущее где-нибудь на шикарной вилле, еще не придуманной откуда появившейся; некоторые имели конкретный образ и разговаривали ее же языком, требуя развода и, конечно же, добивались его, а откуда-то проявляющаяся новая машина увозила ее, оставляя в зеркале бокового вида фантазии, в виде бегущего за машиной мужа, умоляющего ее вернуться, падающего, снова поднимающегося и от безысходности закрывающего лицо испачканными ладонями; а некоторые бросали его под поезд, топили и…: пока еще не придумала.
Ей почему-то казалось, что жизнь должна состоять из развлечений, обилия откуда-то падающих денег, вещей, мебели, нужных знакомств, сказочной любви, любовных романов, американских фильмов и обывательского интерьера, не имеющего ничего общего с окружающей обстановкой, состоянием, мыслями.
Раздражение накапливалось. Сейчас любая фраза мужа, жест, даже проявление нежности воспринимались как вызов, как никчемность, как издевательство над ее высокими помыслами, надеждами, планами, антисублимирующимися в строительство дач, покупку гаража, очередной мещанский ремонт.
Появлялись мимолетные знакомства с бывшими мимолетными знакомыми мужа, сомнительными вечно пьющими и курящими подругами, одна из которых (прозванная: тетя-паровоз),  прилипает, как присоска, вытравляя свое одиночество и будущую жизнь Тиры и, незаметно вживляясь в мысли, которыми впоследствии хитро управляла, расставляя знаки, символы (нет, до этого она не додумалась – просто обычные указатели), ведущие в лабиринты зарослей, и засеивая их какими-то незнакомыми желчными растениями. Ее постоянное присутствие висело, как почти не выветривавшийся аромат низкопробных духов; голос не выскакивал из диапазона и одной ноты, а смех, разлагаясь на кашель и хрип, беря начало, как минимум, в двенадцатиперстной кишке, вызывал ощущение всего лишь усмешки, живущей где-то на окраине пургатория, где чинно творились хулиганства и разбой, и делали усмешку еще сильнодействующей и выразительней, не зависимо – была ли на лице улыбка с цикутой или без. Иногда Виталий загонялся ее появлением в угол кухни и, когда на тарелке ничего не оставалось, то только тогда до него начинали долетать ее низкопоставленные слова, отражаясь от гладкой поверхности тарелки, но он быстро мыл ее и ставил вертикально в сушилку, тем самым меняя угол отражения; для верности еще и выходил, впуская, томившегося под дверью чертенка и ждущего, когда в кухне останутся только свои.
И однажды пришедшую мысль отравить мужа, Тира вынашивала недолго. Подсознательно она давно уже созрела, дозреть должно было только исполнение. Она вспоминает такое растение аконит или по-другому борец, очень похожего на сельдерей, тем самым защищаясь (как она думала) от предъявления обвинения после возможного судебного вскрытия объяснением, что добавляла в фарш корни и стебли сельдерея (Я всегда так делаю). Из него можно получить аконитин, которому аконитовые растения обязаны своими ядовитыми свойствами. Она уезжает куда-то и находит это растение. У себя в лаборатории (по образованию Тира химик) она выкристаллизовывает свободный аконитин из клубней Aconiti Napelli, перед этим размельчая их и вываривая со спиртом…, но раздается телефонный звонок:

Телефонный разговор:

ДЕЙСТВИЕ II
(8, код города, № телефона)

Иветта: Здравствуй, это я!
Тира: А, Вета, как дела?
Иветта: Хорошо! Как папа умер?
Тира: Что-то с сердцем.
Иветта: А как это произошло?
Тира: Мне сообщил его друг, он врач, и сказал, что папа позвонил ему, когда ему стало плохо, и он приехал и увез его в больницу, но не смог спасти.
Иветта: Он был дома, когда это случилось?
Тира: Да. Я незадолго до этого ушла. Вета, зачем тебе эти подробности? Я и сама многое забыла.
Иветта: (не замечая вопроса) Ты его хоронила?
Тира: Да. Но он был в закрытом гробу.
Иветта: (радостно) Правда?
Тира: Что-то я не пойму тебя.
Иветта: Может, он жив.
Тира: Ты что несешь? Мне его друг, забыла, как звать, сказал, что папа от чего-то, я не знаю и не помню медицинских терминов, посинел, и его нельзя было хоронить в открытом гробу.
Иветта: А потом пожар был?
Тира: Да. Тебе нравится город?
Иветта: (игнорируя) А почему его и ваши фотографии сгорели, а твои нет?
Тира: (пауза) Подожди, я огонь выключу… Алло! Так вот. Часть моих фотографий была у подруги и у родственников.
Иветта: И не одной не было, где вы с папой вдвоем?
Тира: (адаптируясь) Он не любил фотографироваться.
Иветта: А у папиных друзей, что не было фотографий?
Тира: Мы переехали в другой город. А с его друзьями я не общалась.
Иветта: Я его люблю!
Тира: (в растерянности) Да… Хорошо… Когда ты приедешь на каникулы?
Иветта: Никогда.
Тира: Давай, я попробую найти его фотографии. Разыщу как-нибудь его друзей, родственников.
Иветта: Не надо. Я сама. А дачи здесь все достроенные и очень дорогие.
Тира: Да ты что? А почему?
Иветта: Здесь огромное месторождение золота нашли. Так что, золото будет дешеветь. Ты сможешь еще пару цепочек купить.
Тира: Точно. И тебе тоже.
Иветта: Нет, спасибо, я дешевых вещей не ношу. Пока!

…с добавлением винной кислоты; потом спиртовую вытяжку выпаривает при низкой температуре, разбавляя водой; удаляет смолы фильтрацией и еще через пару-тройку операций, растворяет в эфире, взбалтывая с водным раствором винной кислоты, осаждая после этого содой и снова растворяя в эфире.
 Этих милых кристалликов хватает 3-4 миллиграмма, чтобы начались боли во рту и животе, расширились зрачки, наступили приступы удушья, и Пеленгатор (эту веселую дворнягу назвали так потому, что у нее все время хвост торчал вертикально), съев котлету, брошенную Виталием из окна второго этажа и приготовленную еще с двумя близнецами заботливо Тирой, через некоторое время заюлил, заскулил, передернулся и застыл с открытой пастью в насыщенно зеленой траве.
Виталлий почему-то сразу все понял; бросил взгляд на тарелку, но он чудом уцелел, перепрыгнув на вечнокоричневый цветок на обоях и не задев аконитовых котлет, зацепился за чашку с вечно не допитым кофе, задержался на вечно лежащей строго на этом месте мещанской цвета гусиной кожи салфетке, и вернулся к Виталию, учащенно дыша и ругая его за бессердечность.
Он позвонил своему другу-врачу Анатолию и, когда тот приехал, выложил ему свой, только что обрушившийся на голову безумный план, заключавший в себе выписку свидетельства о смерти.
– Если написать, что смерть наступила в результате отравления токсичными веществами, то обязательно сообщается следственным органам, что влечет за собой вскрытие.
– А ты можешь написать что-то другое, к примеру, связанное с сердцем.
– Это можно. Я думаю, что я один могу это заключение выдать. Мне верят, а другие просто поставят подписи, и на его основании Тира получит свидетельство о смерти. А похороны?
– А возможно ли, что мое тело обезобразилось, вследствие чего-либо. Какие-нибудь тромбы полопались или лицо лилового цвета стало? Это только Тире надо будет объяснить. А ты скажешь, что все заботы по организации похорон ты возьмешь на себя. Она согласится. Она даже рада будет. И будут меня хоронить в закрытом гробу.
– С натягом можно. Ты понимаешь, что ты усложняешь себе не только смерть, но и дальнейшую жизнь?
– Я уже не могу. Она не отстанет от меня, если даже мы разведемся. Это так интересно начать все с нуля! Деньги у меня есть кой-какие.
– А ты уверен, что котлеты отравлены?
– Ты бы видел Пеленгатора, как он мучился, но быстро издох. Я одну котлету в полиэтиленовый кулек положил, другую – на тарелке оставил. Надо будет сделать анализ. Тира подумает, что я умер от отравленных котлет, а вследствие чего сердце дало сбой, и на отравление никто не подумал. Поехали, а то Тира вернется еще чего доброго.
– А Иветта?
– Я с ней увижусь, когда она подрастет, лишь бы она не стала, как мать. Поехали, поехали, не дрейфь.

5

И окно с видом на проходящих мимо женщин, и палом зеленящее дерево (это летом), и постель после ночного шабаша застыли в бледноватом кармине рассвета.
Аромат кофе протискивался в дверные щели спальни; облетал, стоящую на пути вазу с узким горлышком и, похожую на круп – нижнюю ее часть; бессовестно плыл по складкам небосвода на скомканной простыни, пока, в конце концов, не наткнулся на Виталия, чье обоняние безжалостно наслаждалось им уже в течение минут двух.
Тишина утрамбовывалась щебетанием птиц, журчанием воды где-то в предполагаемых трубах, разговором проходящих под окном женщин, раздраженными сигналами автомобилей и, заняв свое место где-то в дальнем углу комнаты, затаилась до темноты, хотя в этой комнате ей не давали проявиться всю прошедшую ночь, ну или почти всю; сейчас же она окончательно была сжата и заброшена в угол одним лишь словом Иветты звонким и в тоже время еще томным: кофе! интонационно напоминая то ли вопрос, то ли утверждение, то ли повеление.
Комната в стиле восточного минимализма взбодрилась полностью. Почти без умолку болтала Иветта. Соглашался Виталий. Зрелость и молодость еще пытались стесняться, но утренние объятья постепенно стирали эту уже еле видимую грань. Отменялись лекции, приносились извинения юным сверстникам за не свершившиеся свидания; телефонным звонком прерывалось глупое переключение телевизионных каналов уже по четвертому кругу и говорилась почти правда, пропускались пары, пилось шампанское, не открывалась дверь и не бралась телефонная трубка, варились пельмени и кофе, рушилось все, что когда-то создавалось, но не оплакивалось, спорилось и плавилось.

6

Через неделю Иветта поехала в город, в котором она родилась. Они с матерью уехали оттуда лет пятнадцать назад. Она надеялась найти друга отца, который, наверное, должен был знать о нем больше, чем пыталась рассказывать ей мать. Но найти его не удалось в этом городе. Удалось только узнать у одной санитарки, случайно услышавшей фамилию Анатолия Анатольевича, которая когда-то работала с ним, что он переехал в другой город. Она поехала туда и на удивление, зайдя в первую, которую ей указали больницу, нашла его. Он и сам год назад пытался ее найти, но месяца через три после «смерти» Виталия Тира с Иветтой уехали в другой город, а куда он не знал. Тира сделала все тайно. Виталий после этих событий два раза давал о себе знать Анатолию, но потом пропал. А потом и Анатолий переехал.
Он смотрел на Иветту и у него наворачивались слезы; наверное, где-то в душе осознавал, что он не в меньшей степени виноват, что дочь не знает отца. Поступили ли они с Виталием тогда правильно? Видно, сам Виталий настолько хотел изменить свою жизнь, тем более представился такой случай, что Анатолий не смог погасить, даже попытаться погасить искру свободы в его глазах. Он рассказывал Иветте об отце пока еще в прошедшем времени, зная, что, в конце концов, надо будет выложить правду. Если она сама ищет встречи с прошлым отца, значит, она должна знать и его настоящее.  Но в тоже время ей придется узнать правду и о матери. Как она к этому отнесется?
Вещественное доказательство в полиэтиленовом пакете Анатолий отдал на экспертизу и получил подтверждение того, что Виталий был прав – в котлете был обнаружен аконитин в такой дозе, что если Виталий съел бы все три мясных деликатеса, то похороны могли быть настоящими. Его воспоминания постепенно подходили к интриге: вот Геката берет Анатолия за руку и ведет в подземелье, где извиваются травы Медеи; а Калигула возится с голубиной смесью; Агриппина подает Клавдию грибы, заправленные фирменным соусом Локусты; а вот  и восхитительное семейство Борджиа; где-то в глубине Екатерина Медичи снимает нервно перчатки; а Тофана ворожит ликом святого; Ксенофонт с перышком в руке наготове, заблудившись на шестнадцать с лишним столетий; тут и Мари Мадлен де Бренвилье в наряде сестры милосердия; справа слышны нашептывания Ла Вуазен; но вот Анатолий видит Тиру, бегущую на него и что-то жестикулируя; и тут Иветта берет его за руку и, вытаскивая наружу, спрашивает: А как папа умер?
Уже наступила ночь. Повисла густая тишина, изредка нарушаемая далеким бархатным лаем собаки.
– Жалко Пеленгатора, – не зная, что сказать, выдыхает из себя Иветта, тупо уставившись на камин.
Камин дергался, вырывался из-под настырного взгляда; выбегал во двор, охлаждался; возвращался; выглядывал из-за угла; успевал переброситься парою фраз с сервантом, но Иветта всего этого не замечала, а, очнувшись, попросила чего-нибудь покрепче, еще не предвидя будущего шока, когда Анатолий покажет ей фотографии Виталия, который в свою очередь уже как три дня не находит себе места, когда перед отъездом Иветты ему случайно попадается на глаза ее паспорт, лежащий на столике, с вложенными туда билетами; он без особого любопытства открывает его и видит: фамилию, имя, отчество, дату рождения, а вдобавок и место. Иветта брала другой снимок, но сомнения не было – это был и Виталий – ее любовник, и ее отец.
Если я скажу ему, что он мой отец, то потеряю любовника однозначно; если я не скажу, то он не найдет дочь. Я-то буду относиться к нему и как к отцу. А он? Что мне делать? Матери у меня уже, наверное, нет. Как можно до такого додуматься? Вот стерва.

Телефонный разговор:

ДЕЙСТВИЕ III
(8, код города, № телефона)

Иветта: Привет, Тира Владимировна!
Тира: Привет, Вета!
Иветта: А почему тебе дали такое имя?
Тира: Не знаю. Ты за этим звонишь?
Иветта: Я растение купила. Красивое такое. Цветы темно-синие. Аконитом называется. Знаешь такое?
Тира: (взрывно) Да ты что! Оно же ядовитое.
Иветта: Да? А я не собираюсь его есть. Вот замуж выйду, а если муж разонравится, то подсуну пару листочков ему в котлету.
Тира: (растеряно) Ты что такое говоришь. Перестань.
Иветта: А ты откуда знаешь, что оно ядовито?
Тира: Это многие знают… ботаники, химики. Ты деньги получила?
Иветта: Да. Я их отдала на нужды театра. Спасибо!
Тира: Что? Я их тебé посылаю. Тебе что, не нужны деньги?
Иветта: Иногда нужны, иногда нет.
Тира: Ты чем-то зарабатываешь?
Иветта: (с приколом) Да, проституцией.
Тира: Я же слышу, что ты ехидничаешь. Что случилось?
Иветта: Просто я могу заниматься, чем я хочу. И не надо говорить со мной наставлениями и о дачах. Тебя кроме денег, что-нибудь интересует?
Тира: Ты почему со мной так разговариваешь?
Иветта: Имею право.
Тира: Что?
Иветта: Ладно, скоро приеду. Здесь еще месторождение алмазов открыли, во везет. (с усмешкой) Привет, тете паровозу!
Тира: Вот приедешь, я с тобой поговорю.
Иветта: Все, у меня время заканчивается.
Тира: Ну, пока!
Иветта: А ты зачем папу хотела отравить? Пока!
 
А смогу ли я с ним жить как с любовником, зная, что он мой отец? Она не знала ответа, возвращаясь обратно, как и он. Он не знал, как вести себя, когда она приедет, как и она. Она приедет и напьется, как и он все эти дни. Он любил ее, как и она. Вот это они знали хорошо.

7

Иветта решила сразу заехать к матери – что тянуть.
Город встретил ее обычно. Летали вороны, голуби, воробьи. Ходили обыкновенные сантехники. Гуляли с колясками унылые молодые мамы, похожие друг на друга и клавшие, все как одна, свои сумочки в ноги ребенку. Тянулись по всему городу убогие заборы, хаотично прерываясь на тропинки, дороги и безалаберность. Сидели кассирши в серой униформе, подернутой беспорядочными отпечатками пальцев, и печально смотрели куда попало. На скрипучих качелях пытались взлетать, оставленные на попечительство угрюмым няням и воспитателям дети, понуро выжидая своей очереди. А как задумчиво мигал светофор всего лишь желтым цветом, и описывать тоскливо.
И в этом городе Иветта провела бóльшую на сегодняшний момент часть жизни. Он был ей чем-то дорог, но чем? Он уже стал забываться, а сейчас и подавно забудется. А чем он ей должен запомниться? Словами матери: Все, иди поиграй в комнате, мы здесь курим. На, вот конфетку. Иди, иди; или безвкусными, ширпотребными картинами, висевшими везде? или мрачной погодой почти круглый год? Это все не то. Это злость. Это злость на тройки еще в школе, на отсутствие приличной музыки (приходилось наверстывать), на не привитое подлинное чувство вкуса (тоже приходилось наверстывать), на лень, на ненужные рисовки.
Сейчас жизнь у нее изменилась полностью, хотя еще только в сознании. Все начинается сначала. У нее не осталось прошлого. Что вспоминать? Вышенаписанное?
А Тира не находила себе место. То, что сказала Иветта, вернее то, что она об этом знает, быть не может. Я одна об этом знаю. Никто, слышите, никто об этом больше не знает, А что значат слова: А ты зачем папу хотела отравить? Что значит хотела? Он что, не умер? Я же его не видела после этого. Неужели он жив? Этого не может быть. Она прикуривает сигарету. Здесь что-то не то. Она меня провоцирует. А аконит? А котлеты? Откуда ей это известно? Она приедет, надо подготовиться. Как она со мной беспардонно разговаривала. Все отрицать. Может, его друг что-то заподозрил, и она нашла его, а он ей рассказал. Так оно и есть. Но почему он молчал, а сейчас решил рассказать? Чтобы Иветта знала правду? Он делал вскрытие и определил настоящую причину смерти, но скрыл, боясь, что если меня посадят, Иветта останется одна. Я пропала. Все подробности знает: и про котлету, и про аконит. Все отрицать. Тогда к чему слово «хотела»? Ничего не пойму.
 Иветта не хотела идти домой или она боялась правды, которая может грохнуться сразу вся. Она пошла в сторону рощи. Потом свернула направо к дачному поселку, решив сегодня переночевать на даче: ключ, наверное, на том же месте? Подойдя ближе к своей (?) даче, она увидела огромный дом (Ого!). Ключа не было. Она перелезла через забор. Слава богу, собаку она знала, точнее сказать, слава богу, что собака ее запомнила. Потрудившись с форточкой, она минут через двадцать влезла в дом (Эх, мама, мама, этого не учла). По продуктам в холодильнике можно было определить, что на даче бывают частенько. Она побродила по комнатам, да и завалилась спать. Утром она встала рано и с обновленными мыслями. Выпустила собаку (она забыла, как ее звать) за ворота, сама осталась там и через минут пять вышла счастливая и пошла ко второй даче Тиры.

8

– Присаживайтесь, юная леди.
– Я слышала.
– И так…
– Только не надо задавать глупые вопросы, типа: ваша фамилия, имя, отчество, это вы подожгли дачу?
– Хорошо. Сразу по существу. По УКРФ, Раздел VIII, глава 21, статья 167, пункт 2 «Умышленные уничтожение или повреждение имущества, совершенные из хулиганских побуждений, путем поджога…» наказываются сроком от двух до пяти лет. Вы совершили поджег двух дач, от чего загорелись еще две соседние. Две дачи вашей матери сгорели полностью, двум другим нанесен материальный ущерб в размере, который еще определяется комиссией. Жертв нет. Вы признаетесь в содеянном?
– Да.
Если бы даже не она совершила поджог, она, наверное, все равно призналась в нем. И она этим гордилась.
– Какие мотивы были для преступления?
– Самые прекрасные.
– Отвечайте по существу.
– Если дома поджигают – значит – это кому-нибудь нужно?
Роман где-то слышал такое выражение, но не помнил – именно ли так оно звучит. Придерживаться сухости в разговоре или не обратить на эту фразу внимания, это, значит, выдать свою необразованность; надо выдумать штрейкбрехерский вопрос, похожий на никому не нужный обрывок речи.
– Кому?
Иветта поняла, что прозвучало какое-то слово, но смысл его она не собиралась определять, искать, подымать с пола, ставить опять в пространство, смотря прямо в глаза; устанавливать контакт; ей достаточен был набор букв; ее следующий ответ не должен зависеть от этого вопроса; а вопросительный знак она почувствовала – не такая же она черствая. Последний слог был немного гулкий, с совиным выражением безразличности или с говяжьим оттенком тупости, но это не помешало присовокупить к нему начало слова и с легкостью отгадать его точное значение в данном контексте. Ответ последовал не в пример описанию – быстро.
– Значит – кто-то хочет, чтобы их не было? Значит – это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?!
– Значит – кто-то хочет сесть в тюрьму.
– Как вас зовут?
– Роман Николаевич…
– Послушайте, Роман, у вас были в жизни потрясения, которых хватило бы человек на двести? Нет. И не будет. А у меня в мои двадцать их за одно мгновение появилось столько, что горящие дома кажутся всего лишь безобидными бенгальскими огоньками – почему бы не побаловаться. Кому нужны эти холеные дачи в этом ущербном городе? Да и не только в ущербном. Все сидят в своих домах, квартирах, туалетах и жрут, пьют, курят, а вокруг столько интересного, красивого, необычного, сумасшедшего, пленительного, а вы все равно покупаете третий телевизор на кухню и смотрите, как белозубые и незнакомые вам люди, издеваются над вами, стирая свои подштанники у вас на виду – вы довольны; выдумывают истории и выдают их за свое пережитое – у вас наворачиваются слезы, да что там слезы – вы рыдаете; записываете рецепты, которые через пару дней и найти не можете; расстраиваетесь, что Г… разводится с Д…, а сами-то на грани того же процесса; удивляетесь, что N… приобрел виллу где-то у подножья Этуаль, а сами тупо сидите и ничего не делаете, только смотрите телевизор, осушая очередную бутылку дешевого пива и обсасывая куриную ножку по второму разу или уплетая конфеты; бессмысленно спорите, называя спор философией, в чем ни хрена не смыслите – лишь бы прошло время, а на следующий день с гордостью мямлите друг другу: классно посидели! В тюрьме, наверное, больше интересных людей, чем в этом сером городке.
Следователь, который не любил размусоливать такие дела, входить в подреберье подследственных, изображая из себя психоаналитика, застыл – из него можно было вылепить добряка Гаргантюа или одного из малодушных Людовиков, – сознавая, что на такой монолог надо отвечать тем же; у него не хватает наглости проявить свою профессиональную наглость, которую он был уже готов пустить в ход, но сейчас это будет слушаться, в лучшем случае, смешно; или констатировать об окончании времени допроса, тем самым признать, что капли пота, бегущие по вискам, не от духоты в помещении. Роман напрягся, посмотрел на настенный календарь, потрепанность и засаленность коего говорила о трехгодичной его давности; кивнул, пишущему протокол коллеге, мол, записал? успел? понял? получив обратно один и однозначный кивок, обозначающий исполнительность и безразличие; тронул извивы самодостаточных рыжих волос; сцепил две гребенки рук у подбородка и пустился в размышления: сначала бегом, потом, приостановив пыл – пешком; вот он идет по их большой дородной дороге; она сужается, но все равно мягкая, удобная; затем, ссыхаясь, превращается в тропинку с чертополохом и репейником; вот он прыгает с кочки на кочку, а внизу болото с густой пеной шмары; он еще твердо держится на ногах, но оступается и писклявым, удивительно не своим голоском, что отметил протоколист, почти выкрикивает:
– Допрос окончен. Продолжим завтра. К вам пришла гражданка… короче, ваша мать. Может, она вас образумит.
Они вышли, захватив с собой ее откровения, заверенные ее подписью. Сквозняк, нарушая этикет, увел за собой ее последние соломенные мысли, но они, не растерявшись, сбежали от него уже в коридоре и вернулись, юркнув за вошедшей к Иветте Тире. Иветта очнулась. Пытается взбодриться. Почему-то пожалела о скоропостижно ушедшем Романе и писчем с тонкими кистями, на которых чуть ли не горельефом юлили фиолетовые вены, затянутые прозрачной процентов на восемьдесят кожей.
Тира выглядела натянуто. Веки вздулись, готовые лопнуть, но не лопались уже много лет. Взгляд, готовый напасть в любой момент, сейчас прятал когти и, если прислушаться, то можно различить мурлыканье бархатистое, но настороженное. Пальто на манер пелерины обмякло, попав в душную комнату, но не было снято, лишь высвободилась из удавки верхняя малиновая пуговица, дав и цепочкам уныло забрезжить. Тира села на говорящий стул и затеяла с ним перебранку, устраиваясь поудобней, и, забросив ногу на ногу, дала повод ссоре закончится; медленно обвела взглядом стены цвета вялой репы, которые попали в поле зрения; нашла сегодняшнее число трехгодичной давности на календаре и, убедившись, что и этот отвлекающий маневр не успокоил ее, а лишь смазал преддверие вот-вот начинающегося разговора, который она прятала долго в крепком сундуке, а собственно, и сундук она выбросила.
Дело о поджоге она уладила, договорившись возместить нанесенный ущерб и заплатить штрафы как официально, так и не официально. Дело закрыли через несколько, по закону нужных для этого дней. А сейчас она тихо попыталась поздороваться, и получилось это так: 
– Привет… Вета!
– Здравствуй!
Но перед этим ей неожиданно вспоминается прошлое, то прошлое, когда гасится свет, и она, спешно раздеваясь, как змея бросается под одеяло; изыски, на которые впоследствии делала большие беспроигрышные ставки, она отвергала, ссылаясь на стыдливость и бог знает на что; соблюдение каких-то давно забытых традиций в интимной жизни, кем-то навеянных старообрядческими наставлениями, делали из нее одну большую судорогу при неклассическом прикосновении, краснеющую при «неприличной» позе; было желание – не было страсти, фантазии; «непристойность» вызывало в ней ощущение вуайеризма, и она мгновенно свертывалась в шарик, иногда раскрывалась, но шла к этому заученными давно маршрутами: сначала в ванну, потом просила отвернуться, гасила свет, ложилась и ждала, никогда не проявляя инициативу, вдолбив в голову, что это пóшло, что девушка не должна вести себя так. Мужа это бесило, но он был терпелив, или глуп, или, может быть, любил ее; конечно, в нем не было того шика, которого хотела она, видящего его, стоящего на одном колене и говорившего комплименты чуть ли не каждые пятнадцать минут, а она, восседающая на воображаемом троне с сигаретой, обдавала его едким дымом, и уж, чтобы наповал – просила поцеловать себя в пепельные губы; он не выдержал и тоже закурил.
Почему Тира вспомнила об этом именно сейчас, я не знаю. Просто за эти дни она перелистала всю свою жизнь и, заметив вырванные странницы, достала их только сейчас из нижнего ящика одиноко съежившейся памяти, заваленной всякой рухлядью, и, бегло просмотрев, бросила обратно – как раз и времени хватило между тем, как она забросила ногу на ногу и тем, как попыталась поздороваться.
– Я ждала тебя позже.
– Если чего-то хочешь добиться, всегда нужен эффект неожиданности.
– И чего ты добилась?
– Речь не обо мне, – безразлично произнесла Иветта и с ленцой поведала все, что рассказал Анатолий, умолчав только о том, что видела и хорошо уже знает Виталия.
– Какой-то бред. Анатолий всегда меня недолюбливал и, наверное, все сочинил.
– Какая ты все-таки сволочь.
– Откуда ты знаешь, что это правда?
– А зачем ему врать?
– Он хочет отомстить мне. Он пытался меня когда-то соблазнить, – на ходу пришлось придумывать Тире.
– И сейчас ты врешь, надеясь выставить себя красавицей, но у тебя не получается – макияж шелушится, замечаешь? Тем более ты еще не все знаешь. Как ты думаешь, мы еще увидимся?
Тира поняла, что она проигрывает; что Иветта еще чего-то знает. Вернее всего Виталий жив, но видела ли она его или все из рассказа Анатолия? Но в любом случае, ей надо попытаться все отрицать.
– Что ты такое говоришь? Какой макияж? – выпаливает Тира, достает зеркальце и смотрится в него, но потом до нее доходит настоящий смысл сказанного, и она швыряет глупое выражение в сумку. – Ничего такого не было, еще раз повторяю.
– Отец жив, я видела его. В котлетах при экспертизе нашли аконитин, что подтверждено наличием официального документа. Котлеты как вещественное доказательство тоже присутствуют на бумаге. Все это в ход не было пущено и осталось у Анатолия на всякий случай. Я не знаю, что тебе еще сказать. Может, ты хочешь выговориться? Если нет, то выполни последнюю мою просьбу: выведи меня отсюда и дай забрать кое-какие мои вещи. Считай, что у тебя произошел выкидыш.
Тира встала. Стул огрызнулся и затих. Вышла. Даже слез, которых она никогда не стеснялась, не было. Села в машину. Сиденье ее приветствовало шепотом. Лифчик лапал ее, начиная с последнего предложения Иветты – она поправила его. Сапоги грубо щупали ее икры – она расстегнула их, – передавая эстафету колготкам, в которые она запустила ладони, дав тазу временную свободу; подтянула податливый нейлон, слегка приподняв ягодицы; поправила юбку и повернула ключ зажигания. Автомобиль вздрогнул и завибрировал. Тира немного вытянула шею и тронула машину.

9

С женой Виталий не жил уже давно, а только проживал в одной квартире. Женился он, как многие – была бы хозяйка в доме. После «смерти» на него напало безразличие в потребительской жизни: ему все равно было чем питаться, на ком жениться, как одеваться; планка, конечно, существовала; нельзя сказать, что он ел, что попало, но рестораны его не прельщали, даже если были деньги; женился по влюбленности, но не по любви; одевался аккуратно, смело, но бутиками не интересовался. Появился несказанный интерес к искусству, что через какое-то время привело его на преподавательскую кафедру истории и литературы, что не мешало интересоваться живописью, музыкой, географией и астрономией. У него и раньше проявлялись эти задатки, но они глушились окружающим его обществом, интересовавшимся в крайнем случае трансцендентальными вещами, но ни в коем случае не трансцендентными.
А вчера позвонила Иветта и сказала, что приезжает завтра – это значит, что уже сегодня. Сколько она уже не напоминала о себе? Будь у них общие знакомые, то она непременно выпорхнула бы из уст, к примеру, Светы в качестве мирителя со Святославом, или Олега Митрофановича в качестве обязательной спутницы на выставке его давнего друга-художника, или прилетела бы на кухню при упоминании ее имени с предшествующими словами «вот если бы…» и добавляла щепотку соли да ложку оливкового масла холодного отжима, делая споры о нехватке чего-то божественного в салате между прелестнейшими подружками Олегом и Сергеем уже ненужными, или пушистым семечком от одуванчика в виде невидимой феи садилась бы на плечо Виталия, тем самым вызывая ощущение некой стыдливости при взгляде на загорелые ляжки одиноко сидящей дамы, двумя секундами ранее просившей огонька для такой же загорелой сигареты, или вырывалась из чуть заплетающей фразы ее подруги, что, мол, на этой фотографии мы с Веткой выглядим потрясающе… ты смотри, Виталий, береги ее… я пошла пописаю… проводи меня, а то я заблужусь… а у тебя нет знакомого такого же классного, как ты?...
Но это будет потом, а сейчас он ничего не мог решить. Надо все сказать. Нет. Можно подождать. Там видно будет. Увижу ее, расплачусь и все расскажу. Так, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, он оказался на вокзале, но определенного решения так и не принял, оставив его на попечение взгляда и чувства. Когда поезд себя обнаружил, Виталию показалось, что поезд еле плетется, а то и вовсе вскоре остановится, и он, побежал навстречу, прихватив с собой тетку в застиранном сиреневом платке, газетный киоск; троллейбус, и тот дал задний ход; и сам вокзал нахмурясь, нехотя сдвинулся с места и поплыл, прихватив с собой встречающих, провожающих и просто уезжающих; но вот Виталий резко останавливается – перрон закончился, – газеты падают с полок, встречающие сталкиваются с провожающими, а он, увидев соломенный мазок, успокоившись, пошел за выпускавшим пар из надувшихся щек тормозившим составом.
Иветта с поволокой на глазах и громадной улыбкой бросилась в объятия Виталия и зарыдала. Он тоже не сдержался. Потом они посмотрели друг другу в глаза, задержавшись в этом положении секунд аж на десять, еще раз улыбнулись и, не сказав ни слова, бросили себя в жертву инцеста, дав Аргусу еще раз насладиться, перед тем, как рассыпаться звездами на небосводе.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.