Шапка

                                  

Назад

Ежедневность для зимы

ЕЖЕДНЕВНОСЬ ДЛЯ ЗИМЫ

 

    В одно из зимних утр я, не съев на завтрак ничего, пошел на работу и заодно на почту получить перевод. Утро стояло морозное и ясное. Скрипел под ногами снег, выражая как всегда то ли удовольствие, то ли досаду, что определить мне никогда не удавалось.
Под вывеску «Парикмахерская» зашла женщина в большой рыжей шапке, перед тем, чуть не опрокинув меня в сугроб, покуда я хотел ей уступить тропинку, но видно не успел. Войдя в парикмахерскую, она сняла марсианский шар, шубу и повесила их на палку с тремя крючками. Палка скрипнула, но, не потеряв равновесие, продолжала ждать следующую планету. За окном в две трети высоты ежились три сосны, шел в скорчившейся перспективе я и бил кучерявый пар из колодца, к которому ровно через шестнадцать минут подойдет сантехник, ухмыльнется и направится в контору, а подходя к ней, встретит женщину в нутриевой шубе и лисьей шапке. Они обменяются парой незначительных фраз:
– Знаешь, какая фамилия у папы Карло? – спросила женщина.
– Нет, – ответил сантехник.
– Станиславский.
– Хорошо.
– Ладно, я в контору.
– Давай.
И она продолжит дальше свой путь на работу, где ее ждет тягучее время, пара таких же столов, как у нее, принадлежащих в рабочее время Вальке и Тамаре Васильевне, и недописанное письмо начальнику городского узла связи.
Письмо завтра будет в руках секретаря в 10.10, и только в 11.11 попадет на стол А.А.Ф.Столку, а с наложенной резолюцией «Выдать» попадет опять на стол секретаря уже в 17.17. Инна положит его в синюю папку, поправит юбку, заглянет в ложбинку бюста (девятое за день проявление местного вуайеризма), слегка выпятив его вперед (так попышней будет), вдохнет; если будет телефонный звонок, то непременно ответит заученными сухими фразами:
– Здравствуйте! Узел связи. Мы сплачиваем связи – ГУС. Я вас слушаю, – и улыбнется, если в трубке проязвит знакомый голос.
Сегодня вечером к ней, возможно, заглянет чета Борисовых. Они принесут бутылку коньяку (как всегда). Игорь будет серьезно разливать коньяк по рифленым рюмкам и иногда коротко и звучно смеяться над рассказанными им же анекдотами.
– Ха-ха! Класс, да, анекдот? Прочитал в журнале «Садовод». Иногда там печатают, – сказал Игорь и вновь рассмеялся. – Это я смеюсь над следующим анекдотом.
– А сейчас я расскажу анекдот, – сказала Инна.
– Постой, постой, дай вспомнить…
– Ты о чем? – спросила жена Игоря.
– Вспомнил, вчера Петька, ну, Иванов который, узнал, что означает его фамилия, тайну там какую-то, – уже серьезно сказал Игорь.
– И что? – спросила жена.
– Хмурый ходит, молчит, но намекнул, что будет менять фамилию.
– На какую?
– На дядину.
– А какая у дяди его?
– Сидоров.
 В первом часу ночи Инна (так и не рассказав анекдот) и жена Игоря обнимутся, договорившись, что одна из них обязательно (курсивом – чтобы не забыли) придет к одной из них; попрощаются; и одна пойдет попытаться убрать посуду со стола, другая, вцепившись в согнутую в локте для нее правую руку, будет силиться вспомнить вслух спор за столом о том, что такое петиметр и периметр, и чем они друг от друга отличаются, но через минуту уже будет причитать: Что-то я пьяная, то ли радуясь, то ли оправдываясь, одновременно ища взглядом, кто эту фразу примет за призыв кокетства даже в такое безумное время; и вот она уже видит силуэт в окне второго этажа: Ага, попался! но силуэт всего лишь прикуривает сигарету и с еле заметной улыбкой смотрит на женщину, размахивающую руками и мужчину, что-то цедящего через зубы, похожее на «Прекрати».
Сигарета прикурена. Андрей садится на табуретку. Достает остатки томатного сока. Пьет. Включает светильник. Берет на холодильнике книгу стихов А.Парщикова. Читает. Тушит сигарету. Читает. Катя уже спит. Жаль: я бы ей про треногу прочитал. Но я все равно прочитаю.

На мостовой, куда свисают магазины,
лежит тренога и, обнявшись сладко,
лежат зверек нездешний и перчатка
на черных стеклах выбитой витрины.

Сплетая прутья, расширяется тренога
и соловей, что круче стеклореза
и мягче газа, заключен без срока
в кривящуюся клетку из железа.

Но, может быть, впотьмах и малого удара
достаточно, чтоб, выпрямившись резко,
тремя перстами щелкнула железка
и напряглась влюбленных пугал пара.

Смотрит в окно. В военкомате горит свет. В дежурной комнате. Если ближе подойти, можно рассмотреть самого дежурного. Еще ближе. Капитан. Разговаривает по телефону:
– Пусть Элла Эдгардовна ночует у себя дома… Тем более завтра… А почему она мне нравится должна?... Это тут не причем… Поговорите днем… Тогда вечером… Я не буду… Послушай, Аля… Спокойно… Она сегодня и завтра будет ночевать?... Тогда я завтра опять на дежурство заступлю… Ничего я вам не нужен там… Вот так… Ладно, пока… Хорошо, хорошо.
Аля тоже кладет трубку. Присвистывая (почему-то) и причмокивая (за компанию) рыбьими губами, идет в ванную; оголяет внушительных размеров грудь, сжимает ее, подбрасывает, смотрит на нее в зеркало, поворачивается боком, ведет плечом; потом берет ночную сорочку, одевает, обозревает пухлые ноги, оголяет их, задирая подол до нижней вершины похотливого треугольника, что-то прошептывает, опускает полог и выносит себя из ванной, с разбега кидая в холодную постель. Через семь часов розовая от утренней мастурбации Аля опять входит в ванную, а уже через полчаса идет по тропинке, в спешке чуть не опрокидывая меня в сугроб.
Но устояв, я продолжаю свой путь. Иду мимо школы, где уже идет второй урок, и в одном из классов, вызванный к доске Артем Крэйнов, заканчивает решение простой задачи с банальным началом:
– Из пункта А…, – начинает говорить условие задачи Светлана Ивановна, но звук исчезает, и только шевелятся в безмолвии губы.
Полишинеля в соавторстве конечно не было, вот и нудно проходит урок, уроки, день, учебный год, жизнь; жизнь, как бисер рассыпается, и ребенку вдалбливают, что вон та красная бусинка – это среда выживания, та оранжевая – счастье, желтая – разум, синяя – профессия, зеленая – деньги, и он пытается их собрать, а когда собирает, то они ему уже не нужны – он старик. Лучше бы осыпал ими себе голову, пропускал сквозь пальцы, дарил другим, а то сиди и копи, когда вокруг все (хотя не все… даже далеко не все) превращают их в радугу и любуются, веселятся; и задачи у них начинаются со слов:
– Из золотистого песочного замка, на пестром воздушном шаре вылетела девочка с большой прозрачной бабочкой в волосах и желтой сумочкой, выклеенной цветными малюсенькими шариками…, – предлагает Артем.
Класс взрывается смехом вместе с учительницей.
Но урок уже закончен. Звенит звонок.
Татьяна открывает дверь.
– Это Артем из школы вернулся. Как дела?
– Скажу, что пятерку получил. Она скажет: молодец. Пятерку получил.
– Молодец! За что?
– Задачу решил, но она была скучная, серая.
– Главное, что пятерку получил.
– Но она неинтересная.
– Жизнь тоже неинтересная.
– А я хочу ее сделать интересной.
– Сходи-ка лучше за хлебом.
На пути к магазину Артем останавливается около машины, в машине Марк Юзнер с супругой – знакомые папы и мамы. Безобразно расплывшись на сиденьях (камере почти нет места для съемки), чета умиленно рассуждает ни о чем и еще о многих судьбоносных делах.
– Эту кнопку нажимаешь и определяется степень опьянения водителя, а если она выше допустимой нормы – я не помню цифры – автомобиль сам останавливается, – говорит Марк и поглаживает бороду (два раза).
– Бедные мужчины, – с сожалением говорит супруга.
– А еще может меняться лобовое стекло, если, например, первое разобьется, нажимаешь кнопку и выдвигается другое.
– Да, да… Только я не пойму, почему мэра не было, когда мы пришли? Он же сам назначил встречу.
– Не хотел говорить, но придется, – начинает Марк. – Ведь я от тебя ничего не скрываю. Я его… – но тут затрубила во всю трубу обгоняющая их фура, и слова Марка затерялись в ЛЯ второй октавы.
– Ты с ума сошел.
– Кем он себя возомнил?
– Придется мне опять спасать ситуацию, – говорит супруга и поверх очков смотрит на Марка, а так как он никак не отреагировал на ее слова, начала поправлять прическу, чтобы себя чем-нибудь занять.
– А что у нас сегодня будет на ужин? – спрашивает Марк через некоторое время.
– Я слеплю пельмени, могу долму в листьях инжира, или лапшу домашнюю с зеленым соусом?
– А вчера какой соус был?
– Розовый.
– Ну его, пусть лучше зеленый, – говорит Марк и поворачивает направо под красный сигнал светофора.
– Красный же… – говорит супруга, смотря на светофор.
– Нет, лучше зеленый.
– Хорошо, хорошо.
– Я во вторник в командировку, – сообщает Марк.
– Тогда я к Саньку, – без звука говорит супруга, улыбчиво гримасничая, повернувшись вправо к открытому окну.
– Опять к Александру Валентиновичу попрется, – чуть было не вырвалось у Марка, а вслух сказал. – Я прилечу в четверг… вечером… поздно вечером.
– Тебя не будет целых два дня, – почти искренне выразила супруга.
– Прости, дорогая.
– Давно мы не ели голубцы.
– Только не с китайской капустой
– Хорошо, милый.

Машина, проехав мимо мэрии, поворачивает налево и около первого подъезда второго на пути дома останавливается; облегченно вздыхает, освободившись от груза обременительных тел и дел. С тыльной стороны дома в его тени прячутся деревья с пинетовым ароматом, одна береза, заброшенная детская площадка и приземистый рассохшийся пенек с бородавкой ложного гриба. Солнце, не успевающее добраться до этого пространства, уступает место сумеркам еще до того, как Юзнер выходит на балкон и пытается найти какую-то вещь, которая, как ему кажется, находится здесь, аккуратно сложенная Мнемозиной года три тому назад, но богиня молчит. Он возвращается и, проходя мимо кухни, видит жену, стоящую животом к раковине и моющую посуду, и одновременно разговаривающую с зашедшей на минутку соседкой.
– Несправедливость, кругом одна несправедливость, – говорит жена.
– Опять Алиса начудила? – спрашивает соседка.
– Ей все течет в руки само и все с рук сходит. Я подхожу как-то намедни и спрашиваю: Элис Чарльзовна, мол, так и так, как так? А она мне: Я сплю больше, чем бодрствую. Что она этим хотела сказать?
– Да, ну ее, – предлагает соседка, и хозяйка соглашается.
– Скоро у Александра Валентиновича день рождения, – преподносится хозяйкой, повернувшейся для этого полностью к соседке.
– Что подарите?
– Стол бильярдный.
– Ух ты!
– А еще неблагодарность, кругом одна неблагодарность…
– Опять Алиса? – тут же спрашивает соседка.
– Она. Я ей пирог со съедобными свечами, в дар, маслицем смазала, с поклоном, а она мне про какую-то Додо да кролика стала талдычить, а потом села на мотоцикл и уехала.
– Неблагодарная, – отозвалась соседка.
– В какой-то приют, слышала, мой пирог отдала.
– Ты с душой к ней, а она.
– А цветы…  Все зря… Огромный букет…
 Что-то говорилось о букете цветов, обязательно втиснутого в хрустящую обертку с пристепленной по периметру изуродованного меандра фиолетово-золотистой лентой – эдакой находкой слепцов и мучающихся, собранных хриплым отголоском мучений святого Лаврентия, чьим именем в качестве отчества и пользовалась мойщица посуды, сколь и любезной обрюзглостью, которую она преподносила вместо аперитива, перед тем, как подать дары Левиафана, не забывая облагодетельствовать и сизого Вельзевула и скорбное подобие Купидона.
А луна тем временем уже полностью вскарабкалась на трон, разбросав на город ненужную изысканность бледного пламени и разрешив фонарям играть исключительно в массовках; и только утром съемки прекратились, не смотря на ее присутствие.
Форточка начала разговаривать чириканьем воробьев, лаем собак, голосами дворников, временами обдавая самую внимательную слушательницу – занавеску крепким морозным дыханием. Но я не могу наблюдать за этой милой сценой неодушевленного монолога, так как мне надо следовать за дочкой вышеописанной пары, направляющейся в школу, чтобы покинуть ее на повороте вместе с мамой, дающей ничего значащие наставления, которую уже ждет сальный Левиафан в преддверии продовольственной лавки.

Оставляя школу позади, я продолжаю путь на почту. Меня перегоняет собака и, юркнув в прощелину между домами, делает вид, что она исчезла, заменив себя темным временем суток и двумя девушками, бойко идущих в гости. Навстречу им попадаются Глазоревы, направляющиеся тоже в гости ко мне, когда я еще был женат. Дверь им открывает жена; у всех улыбающиеся лица, хихикающие души, усмехающиеся зрачки; вот мы видим ставящую на стол бутылку водки руку Гены, опускающиеся на сиденье унитаза неприхотливые ягодицы Милы, вдыхающие первый глоток дыма лоснящиеся губы Тиры и гогочущие лица, помирающие со смеху души, масляные зрачки уже через пару часов сиденья за столом душной компании.
– Что-то душно, – говорит или Г., или М., или Т., как и все последующие фразы.
– Так накурено.
– Может, в карты поиграем, а то лото уже надоело.
– Мне не надоело.
– В шахматы можно, – говорю я.
– Ты что, с ума сошел, от шахмат можно со скуки умереть, а пойдемте танцевать.
– Поздно уже.
– В рулетку давайте поиграем?
– У тебя есть рулетка?
– Нет, у меня есть деньги.
– Потом можно посмотреть телевизор.
– Мы все это уже делали.
– Тогда давайте устроим оргию.
– Хорошая идея.
Но как всегда ничего не будет, все через десять минут заснут, а я незаметно исчезаю еще до наступления духоты, успевая развестись, и встречаю у подъезда двух девушек, бойко идущих ко мне в гости.
В квартире уже никого нет, только пустая бутылка из-под водки, спрятавшаяся за заднюю ножку стола да связка псевдосельдерея в туго закрученном пакете.
Эйль и Талия скромно сидят, положив руки на колени. Раскосые глаза Эйль на пухлом личике вожделенно бегают вместе со зрачками, лишь останавливаясь тогда, когда надо прикурить сигарету или бессвязно ответить на какой-то, зачем-то задаваемый Талией никчемный вопрос.
– Ацидофильное молоко влияет на цвет кожи? – спрашивает Талия.
– Думаю, что я не знаю, – отвечает Эйль.
Сидят.
– Юбка у меня не слишком коротка? – опять спрашивает Талия.
– Нормально.
– Может, выше поднять?
Курят.
– Он меня сейчас спросил о тебе, – говорит Талия Эйль.
– Что?
– Ну, так, в общем, и фертильна ли ты. Я сказала, что ты лесбиянка.
– Зачем?
– Я его задницу уже полапала, ну, и подумала, что лучше будет, если ты станешь на время лесбиянкой. Все равно твой Ванька гомосек.
– Он бисексуал.
– Ну, и ты становись.
– Я пошла домой
– Ты чего? – с удивлением спрашивает Талия и, не дождавшись ответа, задает другой вопрос. – Кстати, три сальмы вина это сколько? Ты должна знать.
– А ты нет, – резко отвечает Эйль и начинает вставать.
– Давно хотела об этом спросить, как узнала, что в имущество Боккаччо после смерти, кроме дощечки, салфеток, оловянной вазы и драповой постилки, входила бутылка вместимостью в три сальмы.
– И носовой платок с инициалами М.А.
– И, конечно, ты знаешь, чьи это инициалы?
– А ты нет, – так и не дав уже два ответа Талии, Эйль уходит.
Так скромность Эйль отдает эту страсть Талии, превращая ее еще на пути к подруге в похоть, заранее предопределив как наказание возвращение себя в одиночество.
Я, тоже юркнув в продольное отверстие между домами, оказываюсь на подразумеваемой улице, утыканной платанами и каштанами, как будто будущее играет со мной, кидает меня в обморок, оставляя меня в том сознании на какое-то время, а потом пытается вернуть, но у него ничего не получается; оно окунает меня с головой в море – та же история, поднимает меня на Собер-Баш, на Ятыргварту – тоже самое, заводит со мной роман на Утрише, превратившись в Монику Витти и отдавшись, как бы не торопилось, только на пятом свидании, думая, что это меня отрезвит, но это меня наоборот пьянит; дает мне в руки фотоаппарат – и теперь ему отдаюсь я; рекомендует меня чудесным людям; и лишь, отобрав у меня средства к существованию, возвращает меня на какой-то заурядный день рождения,
– Дорогой, Владимир! Поздравляем тебя и желаем здоровья, успехов в труде и личной жизни!
– C днем рождения, Вован!
– Вов, поздравляю, это от меня.
– Вовчик, денег, чтоб побольше было и все такое.
– Чтобы каждый год, Влад, ты рождался новым.
– Вова, хочу пожелать тебе, чтобы душа была открыта всем.
– Володенька, тут столько всего пожелали, так что я присоединяюсь к ним, где знакомит меня с обычной, умеющей вырывать нервы и не возвращать барышней; дивной, как выговаривается слово «жимолость», девушкой; упоительным, обладающим спермагонным средством чудовищем; и, слив меня в прошлое, оставляет с этим милым монстром Эн Бузиной наедине. Но, пожевав, она меня выплевывает уже обновленного, уже с крыльями на лопатках, и я улетаю.
А пока, протиснувшись между домов, я выхожу к кинотеатру, где в самом его начале снотворно беседуют две мамаши с колясками сопливого цвета; около тумбы с объявлениями останавливается парень в черном пальто (не холодно ли?), черных брюках и черных сапогах, делает один оборот вокруг и уходит; походка у него прямая, не выходящая за рамки условной плоскости, и кажется, что он никогда никуда не свернет. Я его прячу за дерево и жду, когда он войдет в пространство стереометрии, но он исчезает, а может быть, я отвлекся на ворону, сидящей на дереве – давно ли она там? На другой стороне дороги мужчина, наполовину спрятанный сугробом. Он в до ужаса коричневом полушубке и в всего лишь кроличьей шапке. Навстречу идет парень в белом шарфе и девушка в красных перчатках. Сейчас они все столкнуться. Вот-вот. Все обошлось. Нижней части у них не видно. Они куклы в театре. Кукла в белом шарфе останавливается и начинает размахивать руками – что означает таковая сцена? Кукла в красных перчатках машет одной из них. Они перешагивают через сугроб и направляются в мою сторону. Кукла в белом шарфе здоровается, и говорит «Привет!» кукла в красных перчатках. Это не куклы, это – Вася Васин и Оля. Они пытаются пожениться… уже в третий раз. Когда они были у меня в гостях месяц назад, они пытались это сделать вторично. Она тупая. Он хитрый. Он в зеленом свитере. Она в фиолетовой кофте. У нее грудь роскошная. Он худощав.  Они спорят о том, почему муравьи не летают. Слушается забавно. Как на кукол, на них смотреть занятней.
Я дохожу до тумбы и сворачиваю налево. В памяти остается чиркнувший по ресницам текст объявления: продается холодильник, телеви…, но шагов через десять стирается. На крыльце какой-то фирмы застыли мужчина и девушка. Он входит, она выходит. Мужчина поздравляет девушку с чем-то (не расслышать):
– Инга, поздравляю тебя с…
 По-моему, с днем рождения (так у них сегодня будет пьянка!), она традиционно благодарит:
– Спасибо!
И опускает сапожок с двенадцатисантиметровой шпилькой на плотный фирн, потом второй, встряхивает неподдельной белокурой головкой и с далеким, еле видимым и слышимым, как Земля Королевы Мод, прибалтийским акцентом с приятными затяжными дифтонгами думает, что ей уже двадцать семь лет, а испытывала оргазм она всего лишь один раз и хочет еще попробовать, еще, еще.
– Ты обязательно оставайся, – говорит Инга.
– Мне надо улетать, – извиняется мужчина.
– Будут крабы…
– Завтра с утра.
– Авокадо…
– Столько дел еще сегодня.
– Проводишь до дома?
– Можно улететь послезавтра.
Супруг ее бывший, выполняя свой долг за несколько минут и устраняясь от продолжения то ли от невежества, то ли от слабости, то ли от лени, объяснял:
– Так делают все, так принято.
– Да, милый.
– Не забудь завтра с утра погладить мне джинсы.
– Но мне хотелось еще, хотя я еще ни разу не испытывала оргазм.
– Это нормально.
– А что такое оргазм?
– Тебе хорошо со мной?
– Да.
– Вот это и есть оргазм.
И она ему (о, боже!) верила, но не верило ее нутро ниже паха, хотя доказать обратное не могло из-за примерной супружеской верности (пусть будет такой плеоназм). И вот однажды, скрестив на груди руки и раздвинув ноги (ничего не оставалось делать) перед насильником, на свое удивление вкушает что-то невероятное, похожее на то, что упорно пытались объяснить ей и изведывали сами ее подруги, устраивая не единожды практические занятия в своем узком кругу.
– Ну, иди к нам, – звали они.
– Перестаньте.
– Ты попробуй, если кончишь, потом за уши не оттянешь.
– Не, я не могу с вами.
– Ты выпей еще.
– Нет, я пошла, меня муж ждет.
И когда покуситель, закончив дело (как муж), начал спешно удаляться (какой скромный попался), Инге захотелось его поцеловать. С тех пор она бродит в поисках злодея; ее можно увидеть в ночном лесу, мелькавшую среди деревьев, в подвалах заброшенных зданий, в темных подъездах… но когда она просыпалась, леса, здания и подъезды ее теряли, а десятки потенциальных грешников приводились, мягко сказать, в замешательство и бежали под крылышки жен, которые в свою очередь благодарили Марий, Гетер и Богородиц, а на самом деле надо бы – Ингу. Так, задумавшись, она стояла некоторое время, пока я не помог ей выбраться из этого игривого пространства, пройдя мимо и заслонив тем самым то былое, из которого она почти выбралась; она вольно посмотрела на меня, и я узнал в ней прототип моей знакомой, над которой надругалась судьба, снабдив ее комплексами, мешающими испытывать сексуальные наслаждения в полной мере, хотя через какое-то время (не малое) она от них избавлялась, но к этому времени меня уже с ней рядом не было, и ей надо было начинать все сначала. Мой прототип повернулся ко мне проходящему спиной и пошел прочь из воспоминаний к перспективе сегодняшнего вечера, вырисовываемой пока что четко и без искажений.
До почты остается пройти метров двадцать. Я замедляю шаг. Смотрю по сторонам. Выискиваю, за что бы мог зацепиться взгляд, дабы насладиться последними уже метрами тринадцатью. Нахожу пожилую даму, резво вышагивающую и спешащую по делам страховым. Губы накрашены, взгляд устремленный, уверенный. Сейчас она идет соблазнять Трофима Николаевича.
– Вера Ивановна, я согласен… где подписывать? – говорит Трофим Николаевич.
– Наконец-то. Тут, тут и еще на всякий случай тут.
– Может, вы к нам пойдете работать?
– Нет, хватит, на пенсию лучше пойду я, вы у меня были последним клиентом. Набегалась, насиделась, наговорилась, намаялась я.
Я подхожу. Но вижу объявление на двери, что сие заведение будет начинать работать токмо с 10.30, понеже подаванье электрической силы было прервано. На самом деле объявление состояло полностью из современных слов – ну привиделось. Было 10.16. Как главный почтмейстер захожу со служебного входа.
Все на местах. Ждут.
Ожидание затягивает в пустые разговоры о простых вещах.
– Я споткнулась у входа и шапка покатилась колобком по ступенькам, будто голова – шапка такого цвета, как и мои волосы, – говорит Лена.
– А я попробовала авокадо – какая гадость, – морщится Катя.
– Мне вчера сестра позвонила в третьем часу ночи – у нашего младшего брата родилась дочка, – говорит Люба.
– А я только в три пришла домой, – с улыбкой говорит Оля и вздыхает.
– Смотрели вчера фильм по второму каналу? – спрашивает Света. – Я не могла оторваться.
 – А у вас, что вчера было? – спрашивает кто-то, обращаясь ко мне.
 – Надо им сказать, что вчера я смотрел «Токио-Га» и придумал занавеску вместо комнатной двери в стиле огамического письма, или сказать, что я спал с одной из вас, правда, два дня назад, и секс был такой же скучный как и ваши разговоры, но разговоры и секс у вас и завтра останутся такими же, а мне литота и мейозис запрещены, мне разрешены Килиманджаро и племя мурси, Мамакабо и планета Уран, Glastonbury и Стройхадские острова.
Подали свет.
Все засуетились, будто их пригласили к давно накрытому столу в каком-нибудь унылом романе XIX века.
Все заняли свои лунки. Сосредоточились. Старт.
Но одна лунка осталась свободна. Я вышел.
– Вот я иду мимо поликлиники, банка, болот, проезжаю мимо Копейска, Мемфиса мимо, плыву по Омо и я уже на Кибо…
– Перевод-то свой будете получать? – спрашивает Лена.
– Да.
– Здесь написано, что это гонорар. За что?
– За рассказ об этом городе и его жителях.
– А я там есть?
– Да.
– А как я там выгляжу?
– Глупо, Лена, глупо.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.