Шапка

                                  

Назад

Васильки

ВАСИЛЬКИ

 

   Сначала из окна вагона высунулась гладкая, как пощечина, лысина, а потом уже нос редиской, схожий не только формой, но и цветом. Поезд подъезжал к перрону.
   – Подъезжаем, – вторил словам автора Геннадий Трофимович, возвращая лысину в купе.
   Асенька смотрела в окно. На полке напротив, но ближе к двери сидел Алеша, лаборант кафедры ботаники, с тетрадкой на коленях.
   Поезд остановился.
    – Леха, ты выходишь? – спросил Геннадий Трофимович. – Стоим двадцать три минуты.
   Алеша отрицательно покачал головой.
   – Пойду посмотрю на провинциальных болванов, – добавил Геннадий Трофимович.
    Геннадий Трофимович, муж Асеньки, дрябловатый мужчина лет тридцати пяти, накинув пиджак, вышел из вагона, произнеся при выходе из купе:
   – С именем Иван, без имени – болван.

    Алеша сел на станции Бродый сорок минут назад. Зайдя в купе, он увидел Геннадия Трофимовича, обедавшего курицей. Асенька зашла позже с чаем.
   – Наш новый сосед, – сказал Геннадий Трофимович Асеньке, указав на Алешу, – Лехой зовут, лаборант какой-то. До Лесового едет. Я уже сказал ему, что тебя Аськой зовут. Водку, сказал, что не пьет.
   Алеша кивнул в знак приветствия Асеньке, привстал, стукнулся о верхнюю полку головой и снова сел.
   – Ну что, не надумал водочки за знакомство? – спросил еще раз Геннадий Трофимович Алешу, но получив отрицательный ответ, ляпнул: – Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, –  и хохотнул, подытожив тем самым уместно сказанную, как ему показалось, поговорку, а подумав, превратил ее в народную мудрость.
   Асенька взяла книгу и забилась в угол около окна, поджав коленки. Вьющиеся каштановые волосы заблестели на вечернем солнце (Как она прекрасна, прошептал Алеша), которое при повороте поезда направо могло исчезнуть, и Алеша тем же шепотом начал умолять машиниста не сворачивать вправо.
   – Вроде здесь рельсы всегда уходили вправо, а сейчас почему-то влево подались, странно, – пожаловался машинист своему помощнику. – Память подводит, старею.
   Алеша улыбнулся – получилось.
   Он сидел и смотрел то на Асеньку, то в окно, то чиркал по небритой щеке, обедавшей курицей, а потом встал и неуклюже вскарабкался на верхнюю полку, находившейся над Геннадием Трофимовичем, не забыв перед этим об нее стукнуться.
   Асенька хихикнула.
   Алеша лег на живот и смотрел то на Асеньку, то в окно.
   – Лучше сегодня курица, чем завтра гусь, – чавкнул напоследок муж Асеньки, закончив с обедом, и добавил: – Да, лаборант?
   Алеша не ответил, а Геннадий Трофимович и не ждал, а собственно, Алеша и не слышал – он спорил с миром, доказывая его несправедливость. Зачем Геннадию Трофимовичу такую прелестную жену? Ему бы подошла какая-нибудь синещекая ясачная помещица, если таковые существовали – в истории он был не силен, – или пухлощекая мещанка без бурь и гроз.
   Скоро должна быть большая станция, подумал Алеша и спустился. Достал из сумки, стоящей на нижней полке, толстую тетрадь в коричневой обложке под кожу, положил на колени и начал листать.

   Когда Геннадий Трофимович вышел, у Алеши заколотилось сердце. Он посмотрел на Асеньку. Асенька бегала зрачками по всему купе, иногда останавливая их на Алеше. И вдруг они одновременно потянулись к защелке двери, посмотрели друг на друга, задав тысячи вопросов, не требующих ответов, повернули защелку вправо и слились в насилу дождавшемся поцелуе.

   Меня зовут Василиса, мне пятнадцать лет. Алеша мой настоящий папа, а Геннадий Трофимович Лобов об этом не знает.
   Алеша оставил тетрадь, в которой был гербарий из васильков, и поэтому мама меня назвала Василиса. Она знала, что они больше не увидятся, потому что после этого… когда Алеша уже извергся… из купе, она заметила клочок бумажки на полу с ее номером телефона, который она второпях написала и дала Алеше, а он каким-то (каким?) образом его выронил.
   Почему она не убежала вместе с ним?

   – Что эта за тетрадь такая красивая? – войдя в комнату, спросила мама, взяла тетрадь в руки, открыла и увидела гербарий в аккуратной рамке. – А это что за цветы?
   – Васильки, – ответила я, сердясь на себя, что не спрятала тетрадь.
   – Сама засушила?
   – Нет, папа, – решительно ответила я, посчитав, что уже пора всем знать правду.
   – Папа? Ты чо? Папа, окромя гвоздики, наверное, ничего не знает, ну, розу как-то дарил, да и то, исколол всю руку, ругался, как последний интеллигент, нет розы без шипов. А ты говоришь – гербарий, придумаешь тоже. Все, Нинка, пошли есть.
   – Меня зовут Василиса, – смело, как могла, сказала я и выбежала из комнаты.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.