Шапка

                                  

Назад

Бабушка в больнице

БАБУШКА В БОЛЬНИЦЕ

 

    Мне позвонила тетя Ада (мамина младшая сестра) из Салавата и сказала, что маму положили в больницу. Мы с дочерью поехали в Салават. Дочери только что исполнилось пять лет, но в самолет ее пропустили бесплатно, как ребенка до пяти лет. Из Когалыма мы прилетели в Уфу, и до Салавата еще надо было добираться на автобусе. Из Уфы автобусы заезжали в аэропорт, и если были свободные места, подсаживали пассажиров. Во втором автобусе было свободно шесть мест, мы сели, и ПАЗ, мило фырча, повез нас, повез мимо березовых рощ, кукурузных, пшеничных и бог весть каких полей, мимо одиноких домиков, стогов, маленьких деревень с салатными заборами и бирюзовыми калитками, женщинами в черных резиновых сапогах, девочками, прижимающих красно-фиолетовые и другие мячи ядовитых цветов к животу, мужчин в пиджаках, наброшенных на бледно-голубые майки или голые тела, повез, пересекая рельсы, или частью вдоль них, которые минут через пять отдалялись от дороги и терялись в сорняковых травах, преимущественно амброзии и амаранте, мимо стай воробьев, вспуганных, наверное, соколом, и все это сопровождалось какой-то приятной, осознанной тоской, которая при въезде в Салават, в город, где прошло мое однотонное и непрошенное детство, сменялась из-за долгого отсутствия ожидаемым волнением при виде двухэтажных кирпичных бледно-бежевых и бледно-бледно-розовых однопарадных домов с деревянными лестницами внутри, которые все без исключения скрипели двумя-тремя ступеньками, и если дом был часто посещаем, то эти ступеньки знались наизусть, и перешагивались, или перепрыгивались, если скрипели две ступеньки подряд, хотя эта игра с ними была присуща в большей степени мальчишкам, в меньшей – девчонкам, еще в меньшей – взрослым, ну и наконец, напрочь отсутствовала у пожилых людей, а собственно, они и не знали ничего о ней, потому что в их детстве ступеньки еще не скрипели.
    Часа через три мы были в Салавате – уже был вечер.
    – Давай, дальше я продолжу рассказывать, – предложила дочь.
    Мне это идея понравилась – пусть попробует.

    На автовокзале нас встретил дедушка. На голове у него была белая слегка с голубизной кепка. Он взял меня на руки. Седой и широкий висок я видела в первый раз, тем более так близко. Я посмотрела на папу, который с сумкой шел сзади, он мне подмигнул, я попыталась сделать то же самое, но в силу моего возраста я мигнула двумя глазами и думала, что у меня получилось так же, как у папы. Через пару минут, когда мы перешли трамвайные пути, дедушка опустил меня на землю, взял меня за руку и мы пошли дальше… Ой, ой, ой, я перепутала, это было, когда мне было два года, и мы с папой и мамой как-то приезжали в Салават, а сейчас никто нас не встречал, потому что два года назад дедушка умер.
    – От чего он умер? – спросила я.
    – От инфаркта вроде, – ответил я и поймал себя на мысли, что не помню точно причину смерти, в общем, что-то с сердцем.
    Папа взял у соседей ключи, и мы зашли в квартиру. Я позаглядывала во все пространства, и мне понравился только балкон, т.е. лоджия, застекленная небольшими белыми матовыми стеклами внизу и синими и оранжевыми вверху. На лоджии стояла большая кровать, покрытая ребристым на ощупь бордово-белым покрывалом, прикроватная табуретка-стол грязно-зеленого, нет, грязновато-зеленого цвета, на подоконнике цветы в белых пластмассовых горшках, преимущественно алоэ и еще какие-то с мясистыми листьями. Из лоджии за деревьями – первый рос тополь совсем близко, и при ветре можно было рукой коснуться веток, вторая росла береза – был виден двор, где, как говорил папа, прошел его тот промежуток жизни, в котором в данное время нахожусь, и буду находиться еще добрую дюжину лет я. Двор был весь зеленым от деревьев и кустов, не то, что у нас в Когалыме. Я из окна лоджии увидела беседку в виде шестиугольника с вензелями из железных прутьев, песочницу с завалившимся ограждением с одной стороны, металлическую волнообразную горку с ямкой в конце спуска, куда вонзались съезжающие, качели на поржавевших трубках, футбольные ворота без перекладины и сетки, столы, рассыпанные по всему двору, скамейки, теннисный покосившийся стол; из другого окна: опять беседку, два сада, где папа с друзьями, когда ему было примерно столько же лет, как и моему брату Юлику сейчас, воровали яблоки.
    На следующий день мы пошли в больницу к бабушке. Нас к ней не пустили почему-то, а ей нельзя было ходить. Она открыла окно в своей палате на третьем этаже – так мы с ней разговаривали. Она спросила, как у меня дела, и я ответила, что хорошо, и спряталась за папу, и выглядывала только тогда, когда отвечала на вопросы: как долетела? в садик нравиться ходить? маму, папу слушаешь? братика любишь? и т.п. – мне тогда неплохо было бы выразить сочувствие.
     Папа говорил с ней о ее здоровье, а я смотрела на клумбу, на которой росли в основном анютины глазки да маки по ободку клумбы, огражденной кирпичами, поставленными одним концом ребра на ребро следующего кирпича, а другим концом на землю, попадались и васильки, и какие-то ярко-желтые цветы, наверное, ирисы. А каких только расцветок ни были анютины глазки, и они все смотрели на меня.
    На скамейках сидели больные и пришедшие к ним родственники или знакомые. Иногда катили тележку или носилки медсестры. Пели птички. Бегали кошки.
    Мы приходили к ней каждый день. Я уже не пряталась за папу. Я бегала к клумбе. Клумба была большая, и я ходила вокруг нее и смотрела на цветы. Я хотела нарвать цветы и подарить их бабушке, но цветы на клумбе рвать было нельзя. Я начала фантазировать, что приду сюда ночью, нарву букет, спрячу где-нибудь, а когда мы придем к ней, я передам цветы вместе с едой, которую мы передадим ей в палату.
    Через несколько дней бабушку выписали. Мы побыли еще дня три и уехали. Я так и не подарила бабушке цветы. Ну, ничего, в следующий раз обязательно подарю.
    Больше я бабушку не видела.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.