Шапка

                                  

Назад

Дерзость

Осторожно, инвективная лексика!

ДЕРЗОСТЬ

 

   Ты приходила по пятницам. Вечером. После работы. Шла в ванную, после доставала, недопитую в прошлый раз бутылку мартини, наливала, просила меня выковырять, неподдающийся ее выковыриванию лед, и пила.
   – Это пиз…! Как у тебя хорошо!
   Этот сценарий никогда не менялся. Не пытался переписаться. Иногда мартини заменялся пивом или кофе. У меня была мысль отключить воду. Что бы она тогда делала? Попросила бы сходить за водой к соседям, или на ближайший пруд, или, на худой конец, выкопать колодец (ну, это перебор).
   Я ничего не имею против твоего логичного и гигиенического поведения, но иногда хотелось увидеть страсть, грязную страсть, как однажды после костюмированного бала, где ты была в матово-желтом платье с завышенной талией покроя XIX века, выпив дюжину бокалов дешевого шампанского и придя домой, ты просто-напросто вые…. меня. Да, нравы, нравы, века девятнадцатого! Но больше мы в эту эпоху не возвращались.
   A знаете, как мы познакомились? Откуда вы можете знать.
   Парк. Дождь. Представили? Старые, начинающие ржаветь рельсы в диком маке. Чуть примятая земляника. Майский жук. Хотя у меня не было зонта, но во время дождя я делал вид, будто он у меня в руке, и она поверила. Прильнула. Задержала дыхание. Откуда-то появился лимонад и Левитан, рыдающий при виде диких маков. Вот так все и было. Дождь закончился. Парк остался. После дождя она стояла под деревом в мокрой и откровенно прозрачной блузке, под которой глупо прятались груди. Я оправдывался, как мог, усмиряя оживающий член. Она улыбалась, и из ее сумочки выглядывала рукоятка зонта, а из-под блузки пробивались взбухшие соски.

   
Бывало, ты не приходила в пятницу, и матрас, а он вещь видная (два на два метра), спрашивал о тебе. Я ему рассказывал истории: вот ты защищаешь диплом, вот ты занемогла, вот ты с кем-то на другом скрипучем матрасе (матрас фыркал), вот ты больше не придешь.
   – Это потому, что я однажды впустил какую-то девицу? – спросил матрас.
   – Возможно, – помявшись, ответил я.
   – Но она оторвала однажды кусок от меня, и я ее прогнал.
   – Это было в порыве страсти.
   – Так ты и хотел страсть.
   – Да, но хотел не от этой девицы, а от нее.
   – Страсть, страсть! Придумали тоже мне. Но вы больше всех мне нравились, хотя иногда меняли меня то на кресло, то на стол, то на ванну, то на стиральную машину во время отжима.
   Но все равно для нас существовал мир, умещающийся в размер матраса. И не важно, была ли это пятница, или суббота, или другой день. Но, по-моему, никогда не было вторника. Не так ли?
   – Неужели?
   Все ждали ответа. Ты молчала. Ты курила. Звезды вспыхивали за окном. Ты смотрела на небо. Гасила сигарету. Тушила свет, если был вечер, или включала. Укладывала детей спать. Пила кофе и никогда не восхищалась его вкусом. Но я не знаю, видела ли ты звезды.
   И, наконец:
   – Бедный вторник! – говорила ты, доставая из ящичка календарик, на обратной стороне которого серебрился белый лес на фоне красной пустыни. – Это будет день с бесконечным сексом и дивною фантазией.

   И уходила ты одинаково: расчесанные волосы, сигарета, недослушанная кофейная кантата Баха, пока, созвонимся.
   Но однажды ты никуда не пошла, растрепала волосы, одела фартук горничной – маленький, с оборками, сама пожарила картошку с грибами, собранными во сне, и, когда я вошел на кухню при полном отсутствии одежд, сбросив еще вечером последние, ты начала читать:

   Боюсь его невозвращеньем оскорбить,
   Поэтому остановилась и застыла,
   Встав на колени
   С нескромной позой губ,
   Уже накрашенных для уличного флирта. 

   И взяла уже отвердевший от поэзии член в рот, и он полностью!!! исчез в нем, и задышала чаще носом, не забывая держать меня за яйца… и все-таки исчезла сама, оставив еще неостывший кофе в огромной для него белой кружке и теплый окурок – пока, созвонимся.
   И мне не видно, как ты выходишь из подъезда, как поправляешь хлопок трусов – ягодица должна быть благодарна, как вздыхаешь, вспоминая о вчерашней симуляции, как иногда я кажусь ей самоуверенным, как я не вижу в тебе и тем более не чувствую одержимости, как когда-то, как ты садишься в автобус, мне тем более не видно. Я привыкаю к такому распорядку отношений и начинаю ощущать твое нежелание прийти ко мне, чувствовать в твоем голосе незнакомый мне тембр, в теле – вялость, в обмане – правду. Эта двойственность провоцирует меня на конфликт, но я, обладая сдержанностью, предлагаю расставание – на лице ни капли улыбки. Ты воспринимаешь такой поворот с неохотой, но, как мне кажется, это игра, в которой проглядывается обычная нерешительность или боязнь постоянной мастурбации, хотя при соблюдении которой, мала вероятность наступления фригидности.
   Но я чувствую ее, даже когда она не рядом: ее биение сердца, лопатку, дыхание, грудную клетку, пробуждение йони, запах неба, самовоспламеняющийся пот, желание, позже нежелание, чашка наскоро собранного скучного чая, сухие губы, вялые соски, одолжение, дым.

   Мы с тобой ни разу не танцевали. Попытка была: твои движения безразличны; взгляд в пол, а если и поднимается до уровня глаз партнера, то сквозь них; безразличие выдает неумение; смех, мол, сбилась с ритма; где мартини? – все, танец закончен.
   Я выхожу на улицу, захожу в мастерскую приятеля – его нет, в соседней комнате висят и стоят прямо на полу картины разных художников. Вот остатки Краснодара кисти Артищука, вот река Алибек в исполнении Чекалова. Я молча впитываю живопись, но одна картина запоминается намертво – погрудный портрет худощавой женщины: она будто бы появляется из темноты, но на свет полностью выходить не решается, одновременно выражая и боязнь, и безразличие. В этой женщине я узнаю тебя. Как тебя заметил художник? Обычно ты попадала в кадр посредственных фотографов, может быть, и раскрученных – и то в кавычках – и технически грамотных, но примитивных по идее и кадру, где всегда проглядывалась вымученность поз и мимики, но ты говоришь:
   – А мне нравится.
   – Хоть что-то, – настаиваешь ты.
   – Я выкладываю на свою страницу в интернете все, на что может обратить внимание мужчина или потенциальный работодатель, – продолжаешь ты.
   – И неважно, убого ли это или талантливо, – почти кричишь ты.
   – С тебя денежное удовлетворение, – требуешь ты.
   – Ладно, ты приносил финики, и грудь у тебя волосатая… в меру, – успокаиваешься ты.
   – Обещала, ну и х.. с ним, – думаешь ты.
   – Давай, завтра, – обнадеживаешь ты.
   – Прости меня, – извиняешься ты. – Может, минет?
   – И мне нравится, – облизываешься ты.
   – Мне кондуктор вчера рассказала предивную историю, – перебиваю я ее в конце облизывания. – На остановке вошли парень с девушкой и ее подруга. Купили билеты. Подруга отрывает себе билет, а два других отдает им. Секунд через пять говорит, что у нее счастливый билет. Парень спрашивает ее, точно счастливый? Она говорит, точно. Ты уверена? – настаивает он. Да. Тогда он обнимает ее и целует. Подруга не уклоняется. Поцелуй нескончаемый, так говорила кондуктор. Его девушка на ближайшей остановке выбрасывается из автобуса, а они продолжают целоваться. Когда они обрывают поцелуй, парень говорит: точно, счастливый!
   – Кондукторша чего? – наконец спрашиваешь ты.
   Я сдерживаю себя.

   Я сдерживал себя, и когда она одевалась в блеклое, серое, темное и пастельное – никаких пылких цветов; и  когда не обвешивала себя идеями и украшениями, от которых можно было взвизгнуть и обосаться, пусть и скромных; и когда энтузиазм проявлялся только при наличии дивидендов; и когда при приготовлении еды, она преподносила себя в качестве девочки на побегушках; и когда дочери своей она откладывала пошив брюк, пока та однажды не разревелась, потому что ей не в чем было идти в школу; и когда возносил ее, когда мы пили пиво, а пили мы его нередко, она вяленую рыбу начинала есть с ребер, то есть с самой вкусной ее части; я обожал ее, потому что мы с ней никогда не ссорились; я выражал ей адорацию после орального секса, и она тут же бежала выплевывать это надоедливое семя, пытавшееся влиться к ней в доверие. Потом я улетал. Она не замечала – она спала.
   Но оргазм она исторгала молча и без явных признаков блаженства, и мне иногда представлялось, что она лишается голоса в этот момент, или боится потерять контроль над собой, или вообще потеряться. На самом же деле ей казалось, что такое выражение блаженства – это игра в плохих порнофильмах, а она, мол, естественна.
   Лобок же она брила редко, что он успевал превращаться в небритость зрелого подростка, пытающегося гордиться своей новой внешностью. Редкость она объясняла раздражением, а раздражение как раз и появляется, когда это делается эпизодически. Просто, она думала, что это мелочи, но от этого зависели частота и продолжительность ламбитуса, иногда переходившего у нее в мастурбацию, но оргазм проходил скромно и практически незаметно с неуловимым «Ой!», что даже на начальном периоде нашей отношений и е.., я спрашивал:
   – Ты всё?
   – Да, уже второй раз?

   Упало яблоко и покатилось.
   Наткнулось на мизинец,
   Принадлежавший женщине, лежавшей в отдаленье
   И не почувствовавшей соприкосновение плода.
   Как сладок обморок после оргазма.

   Все замирало. Я слышал шум каштанового ветра, шаги грустного человека вдоль намокшей улицы, капание зеленой воды из крана, чувствовал тепло ее лопаток, холод ее задницы, биение трех сердец – одно общее, стекание спермы по ее ляжке, дыхание демона, слияние век, и мы засыпали.
   А может, женский оргазм – это выдумка?
   И теперь еще раз танец: ее движения однообразны, но чувствуют такт; запрокидывание головы; головокружение; попытка гуттаперчевого безумия; где мартини? – все, танец начался. Стемнело. Танец закончился. Мы проснулись. Достали из ледника заранее справленное Хадыженское пиво, из шкапчика штофик с прозрачной мирабелью, из погреба прозрачные ломтики маасдама и кустики сельдерея, из печи запеченного судака, из судка жгучий красный перец нага, и тут такое началось: она, почистив перец, решила попробовать его – эх, жжет! а после взяла член в рот, член передал эстафету влагалищу, и минут через пять запылали наши гениталии огнем… Только через час мы сели ужинать, стряхнув пепел, и не притронувшись к перцу, а после ужина и к сексу… на всякий случай еще полдня и полночи. Я не мог предположить, что ненависть к овощу может быть так огромна.
   И потом…

   На заре ты ее не буди,
   На заре она крепко так спит.

   Ах, да, ты никогда не звала меня по имени. Если я был в другой комнате, наполненной афродизиаком, ты приходила и спрашивала, что это, избегая обращения. Иногда называла по имени и отчеству, как бы включая иронию, которая не всегда была уместна. Если я не отзывался, ты мокрющая выходила из ванной (если ты была там) – я не обращал внимания, тогда подходила вплотную, и напрямую, без помех произносила просьбу в ухо, щекоча перепонку, но имя все равно не называлось. Ты не озвучивала причины ненависти к моему имени, или просто к этому имени вообще, или были другие причины мне неведомые. И, в конце концов, я перестал обращать на это внимание, а просто брал тебя всю уже влажную, или волок на подстилку, а потом брал.
   – Как ты меня назвал? – встрепенулся матрас.
   – Обожаю применять синонимы, – с сочувственным наслаждением произнес я. – Но это не умаляет твоих достоинств.
   – Не подлизывайся. Я выгляжу ужасно, раз меня называют подстилкой, или схожу с ума.
   И если ты заметила, я тоже ниспроверг имя твое, лишил его власти над собой, и такое безымянное общение исключило дополнительное возбуждение. Ты в пору наших отношений, пожалуй, поймешь это, но ничего изменить не сможешь, даже посмотришь, какие иные формы имени подходят для смелости произношения вслух, хотя и не сможешь их произнести, потому что они тебе покажется почему-то неладными. Ты стараешься об этом забыть, так как кто-то подносит к твоей сигарете зажигалку уже с пламенем, ты слегка наклоняешься, чем выдаешь покорность и моветон, прикуриваешь, делаешь затяжку, глоток кофе, еще три затяжки и три глотка; пресекаешь попытку проникнуть в п…. на прощанье; отвечаешь на звонок дочери; выходишь из подъезда и решаешь мне сегодня не звонить то ли от новых, но неярких ощущений, то ли от проявившегося стыда, то ли от непредвиденной злости на свою слабость, которую ты обзываешь: Вот, дура! (с сожалением, будто виновата, что святого посадили в тюрьму) или восхваляешь: Это пиз…!
   Исключило дополнительное возбуждение и твоя нелюбовь к книгам. Утомляет, мол, да в сон клонит. О, боже! Варвары, вы где? Выбейте мне мозги. Зачем они мне, если я не буду читать… Больше ни одного слова о книгах, не считая, что однажды приютила на коленях Гоголя – видимо одноземец. Откуда такое милосердие?

   Бог стал глупцом,
   Когда в тебе не возбудил желание,
   Желание читать,
   Когда не наделил умением,
   Уменьем наслаждаться книгой,
   Уменьем проявляться, и
   Тебя нигде не нахожу,
   Ту, на которой оставлен поцелуй,
   Насквозь пропитанный мазками
   Лобковых кистей, но
   Ты исчезнешь, если
   Бог исчезнет тоже,
   Поэтому тебя не нахожу.

   Мы все-таки с тобой так и ни разу не станцевали, ведь танец это некое проявление близости. Но все эти рассуждения бессмысленны, потому что я старше тебя, и близость какая-то иная, скованная или сдержанная. И, слава богу, что я не зарабатывал много, ибо тогда могла проявиться фальшивая любовь, а так хоть и короткая, но натуральная, как сиськи твои, которым ты так хотела придать прошлую упругость, как я своему х..

   Тем не менее, жизнь будет продолжаться, назойливо проникая во все щели, тем более в твои, принося разочарования и выдумывая удовольствия, и одновременно устраивая спектакль, в котором ты, изгнанная из мрамора, будешь играть никудышную мать, суя голодному ребенку леденец и оставляя его на попечение предполагаемого мира. В антракте тебе во всем будет мерещиться лингам – на санскрите представляется почему-то сексуальнее – даже в тертой морковке. Антракт затягивается, потом занавес никак не раскроется полностью, и последующее ощущение от игры – будто не будет зрителя, будто бы тебя недоё....ют, но тебе камшота будет достаточно. А мне нет.
   Я открывал дверь или глаза – ты стояла в полупрозрачном платье, когда-то в цветовом отношении, принадлежавшем поросенку, и молчала, ожидая приглашения. Я выгонял всех спящих, выдуманных, замужних, хамок, поэтесс, фараонок, влажных, высосанных из пальца, срамных, с пирогами и распахнутыми ногами, впускал тебя, купал, поил, нырял в твою бурлящую п…. и путешествовал в бездне женщины, иногда сквозь клитор видя свои фотографии на стене, с которых на меня смотрел осенний лес, кажущийся в темноте  добрым толстячком с большими глазами.
   Но никогда мое воображение не могло превратить тебя в личность, в крайнем случае, в личность с п…., ртом и жопой. То есть, если бы лишить тебя этих трех преимуществ, то исчезло бы воображение, исчезла бы и ты. Как я был зол на себя за такие сравнения.
   A пока у меня есть место на верхней полке возле туалета. Я пытаюсь найти место поуютнее, но здесь все места верхние и все возле туалета. Вагоны с другим мягким закулисьем идут в обратную сторону. И барабанит дождь. И проявляется безразличие в этом ненужном звуке дождя и колес. Мы выдохлись. И теперь я буду учиться выживать.

    Но и это не важно, ведь начинают прибывать гости, ибо у нее день рождения – ах, у меня стерлась эта дата, говорила она и высмеивалась по-детски в ладошку. Она скромничала. Она хотела праздника, но она скромничала. Она где-то на работе, но гости уже поднимаются по чуть выцветшим посередине матерчатым ступенькам с оборками. Вот пришел разминатель пластилина с нежно зеленым носом и изумрудным орденом, вот неслышно появляется рисовальщица срамных мест коней, чей-то бывший адвокат уже танцует – он любит танцевать и одеваться в женское, вот два фотографа, три фотографа, пять, восемь, тринадцать уже, а ее еще нет, они не знают, чем заняться, и я фотографирую фотографов, тут и официанты, перепархивающие через гостей, тут пародия на княгиню и ее наряд, тут за комодом мерещится неумело скроенная Анна Болейн с жемчугом на шее и в платье из десятков лоскутков и никчемных причиндалов, здесь поет Майкис свое знаменитое Ква… ква-ква… ква… ква-ква-ква… ква, там Булемар с высоким и бесполезным уровнем переживания за своих пиявок, но появляешься ты, и все гости, пытающиеся украсить твои мысли, лопаются при словах:
   – Этот, бл.....й, автобус, тащился как педераст после соски, – и, увидев цветы, хаотично вписанные в банку, пробормотала. – Это мне? Ой, спасибо!
   Ой, спасибо! За что спасибо? За то, что я все выдумал? Поздно уже, нас нет. Тем более, и «спасибо» я выдумал, «!» – нафантазировал, а «ой» все такое же, как при ее щедром и естественном оргазме. И дерзость я выдумал. Потому что дерзости у нее не было, здесь иногда придуманной для характера, но всегда или почти всегда присутствующей у прежних моих спутниц вживую.

   Сегодня приходила Марта. Сходила в аптеку. Сделала минет, сварила жульен – или наоборот. Я подумал, имеет ли значение последовательность – не определил, поэтому в следующий раз решил сначала начать с жульена. Но Марта больше не приходила, или еще не приходила, или больше не придет, или пошла она в жопу. И подумал я: кто она – медсестра, проститутка или повар? Хотя при чем тут Марта.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.