Шапка

                   

Назад

Адамовы эскапады

АДАМОВЫ ЭСКАПАДЫ

 

     Не всегда хочется быть тем, кем ты есть на самом деле. Хочется дать слабинку. Так и Адам Вье-Приманский (откуда происходит эта фамилия, Адам так и не установил. Видно, Вье – часть слова, наверное, случайно вписанное задумавшимся дьячком и не исправленное, так как помарки не допускались и сопровождались наказанием, каким – тоже определить не удалось, а переписывать всю страницу, ой, как не хотелось, впрочем, и вторая часть фамилии не изобилует вариантами, а лишь догадками, одна суше другой; а в совокупности эта полувиньеточная фамилия Адаму нравилась, и как выразилась почтовая служащая, Полина Деревянкина, с устоявшимся розовым лицом, маленькими, будто родинки, глазами и невидимыми папильотками на голове, выдавая бандероль: Мучилась я тут с вашей фамилией, на букву П искала. Вам что, одной недостаточно?) размяк от высказанного и выпитого и дал (ну не то, чтобы пожелал) себя поцеловать человеку, часа три назад представившегося как мсье Веллетон. Наутро он сам себе задавал много вопросов, но не на один так и не ответил. Он любил (в смысле – любит) Лили (Лилию Филатовну Филлиппову). Он готов был и сейчас ее любить, но она исчезает, ускользает, т.е. сначала ускользает, а потом исчезает. А в данное время Адам шел в ванную, в холодный душ – смыть вчерашние поступки, и что самое главное, он верил, что водопроводная вода способна и на это. Вода с утра самая необходимая субстанция. Вот он уже в ванной. Вот он уже в ванне…
Потом завтрак, состоящий из свеклы, порезанной параллелепипедами, оливок, сыра и холодного сельдерея. После трапезы он пошел покурить, если бы курил, но так как он не курил, то и не пошел. Что-то выпил и завтрак полностью закончился.
Была суббота.
Вчера Лиля сказала, что уезжает на Филиппины… навсегда. Хотелось взять ружье и пойти пострелять в ворон, но ружья и ворон не было, и Адам пошел в бар. В баре было томно и немного сизо от сигаретного дыма. Он думал, что выглядит хорошо – так оно и было. Он думал, что молод и в этом он тоже не ошибся. Недавно он был студентом, или, если усилить чувство уплывающего прошлого, то можно сказать, что студентом он был еще недавно, а если нагнетать и дальше, то можно достичь и тактильного чувства с тем минувшим временем. На нем был красно-белый свитер, джинсы цвета брюле – в общем тусклости не наблюдалось, но и выразительности тоже.
В голову лезла Лили, копошилась там, хронометражничала, потом все переставляла, успокаивалась; садилась в кресло с отвалившимся колесиком, устанавливала равновесие и мелкими глотками пила сок из помидора; тащила меня в кусты, заведомо не оставив под юбкой ничего; курила, почти всегда закрывая глаза при вдохе; меркла после двенадцатой рюмки; ворошила, вспыхивала, пропадала полностью, когда бармен спрашивал: Еще? и вновь появлялась в образе… в каком-то мутном образе кольеровской красавицы. Но кто-то над мыслями Адама смеется, возвращая его в сизость и томность бара. Народу прибывало. Он в углу барной стойки никому не мешал. С каждой выпитой рюмкой Лили появлялась все реже и реже, а потом и вовсе пропала до утра, по нелепости лишь мелькнув во сне, и еще неизвестно в Адамовом ли.
Но внезапное появление м-е Веллетона внесло некое разнообразие в отрешенность Адама и пришлось на самое начало субботы.
– Молодой человек, вы за полчаса выпили ужу пять рюмок, – присев на расстоянии вытянутой руки, сказал м-е Веллетон и представился. – Веллетон.
– Адам.
– Вы первый человек, который не переспрашивает мое имя.
– Я его не расслышал, здесь шумно.
– Веллетон.
– Адам.
– Вы пьете шестую рюмку за такое короткое время.
– Да.
– Вы будете пьяны.
– Нет.
– Вы уверены?
– Нет.
– У вас горе?
– Кручина.
– Пучина?
– Мехлюдия.
– А что это?
– А это то, что мне безразлично кто вы, какое у вас имя и что вы гей.
– Сегодня у Второго завода гусеничных тягачей юбилей – восемьдесят лет, если, конечно, это вам интересно.
– Мне нравятся гусеницы, потому что из них получаются бабочки.
– Да, бабочки красивые!
– Забыл, извините, как вас зовут?
– Веллетон.
– Ах да, м-е Веллетон, что вам от меня нужно?
– Хотите виски? А то пьете эту ужасную водку.
– Мне нравится.
– А по мне так лучше виски.
– Можно кальвадос.
– Вы кем работаете?
– Какая разница.
– Между чем?
– Между родиной и где ты живешь.
– Где ты живешь, там и есть твоя родина.
– Вы, м-е Веллетон заодно с Лили?
– Кто та Лили?
– Девушка, которая уезжает на Филиппины.
– Но я не уезжаю на Филиппины.
– А хотелось бы?
– Навсегда?
– Да.
– Да.
– А мне хочется жить в том раю, в котором я родился. Эдик, дай виски… две рюмки… На твое усмотрение… И никто не посмеет меня из него выгнать: ни силой, ни обманом, ни соблазном – даже Лили.
– Лили у вас первая женщина?
Адам и Лилия познакомились в мастерской скульптура Чевамега: Адам приносил ему засушенных насекомых, которые в будущем использовались в качестве демонстраторов пластических поз; она была натурщицей. Им было по двадцать, и дата рождения у них была одинакова – первого января.
Поддавшись однажды на не единожды звучащие уговоры Лили обнажить свое тело, Адам тоже стал натурщиком, как и его насекомые, и, позируя как-то, где предполагалось ваяние соития, Лили искусно, когда Чевамега объявил перерыв, ввергла Адама в искушение, дабы будущее изваяние было реалистичней. М-е скульптор, застав самую концовку коитуса, понял, что он потерял Ли как модель и как любовницу и увенчал неоконченную композицию названием «До грехопадения», изгнав их из мастерской.
– И куда вы пошли?
– Я пошел работать грузчиком, Лили – уборщицей. Жили в заброшенном вагончике. Ваше здоровье! Потом она тоже захотела работать грузчиком, играть в шахматы, ловить насекомых, спать с женщинами и повелевать мужчинами.
– Вы, я так понимаю, играете в шахматы?
– Играю. И она начала играть со мной, мной, а затем и без меня.
– И я стала выигрывать, и тебе стало обидно, ты злился. На что? На мои знания, способности? На то, что я перестала быть служанкой? Ты определись, кто тебе нужен – служанка или жена, а я пока полетаю по миру.
– Я буду скучать по тебе.
– Скука – это обычное дело. Кстати, я поймала жужелицу. По-моему, это Carabus nitens, редкий вид.
– Я только слышал, что она существует.
– Ну вот видишь, а если бы я готовила борщ да пекла сайки, ты до сих пор так и не увидел бы этого зеленого чудовища. Ты не напейся, а то учудишь опять что-нибудь.
– Я? Не надо проявлять мнимые беспокойства, они уже не нужны ни тебе, ни мне.
– Смотри, Ада, что-то не нравится мне этот м-е Веллетон.
– Перестань… Еще виски, Эдик, и авокадо с солью, и сочком лимонным его взбрызни… О чем задумались, м-е Веллетон?
– У вас был вид, как будто вы с кем-то разговариваете, безмолвно разговариваете.
– Показалось.
– То есть Лили потеряла короля?
– Нет, пешку. Иногда пешка много значит, просто ее не замечают сначала.
– А как выглядит твоя Лили?
– Короткие, чуть тронутые хаосом волосы; мелованная кожа; слегка заискивающий с хитрецой голос и объятия, паучьи объятия… К черту этот виски, налей-ка лучше водки. А ты, ты кто такой, м-р Веллетон?
– Составитель гороскопов.
– Ух, ёптыть!... Что-то меня шатает. Я вроде перебрал. Что? Мммм… ма… У тебя такие сладкие губы, но ты прекращай это дело, видишь, я не в форме, и вообще, я не по этой части… Меня замариновали. Надо возвращаться в рай – пойду-ка я домой. Сам, сам, сам я. Ух, ёптыть!...

Продолжалась суббота.
За окном осень. Тополь пытается постучаться в окно. Однажды это ему удалось, но это было давно, в молодости. Сейчас пластичность не та, да и ветер не тот. Я бы дул сильней, так дома понастроили, разогнаться не могу, – оправдывался ветер.
За окном убогая осень. Утро. Адам, только что позавтракав, стоит у окна. Дождя нет (сколько можно писать о нем, в каждом рассказе идет дождь или навеивается его содержимым, смыслом, умение чувствовать который необходимо, дабы ощутить его очарование, тонкую влажность, и тогда, что недосказал герой по забывчивости, или о чем умолчал автор намеренно, вдруг становится известно и, внезапно появляющаяся пауза дает насладиться прочитанным, и даже тогда, когда дождя, а значит и паузы не предвидится) и не будет еще целую неделю (по прогнозу), но на улице зябко и ветрено.
Что там, на улице бегали маленькие монстрики, Адама не удивило, потому что, задумавшись, он покинул реальность, и местный режиссер, чье пристрастие – массовки, воспользовавшись этим, выпустил поначалу образы довольно милые; к середине – особый род, который красотою форм притягивал, но оказываясь рядом, выворачивался исподом наружу, кровью и слюной брызгая; ближе к концу будто бы и бабочки гримировались под жаб, а жабы качали себя силиконом и пичкали челюстями влагалища; ну а в конце все, что было перед ним, спускалось с цепей – он до сих пор смотрел в окно. Именно так мелькнула осень перед Адамом. Он поежился, зевнул и, почувствовав руку на плече, вздрогнул и обернулся – перед ним стоял улыбающийся мужчина, постепенно идентифицирующийся памятью как м-е Веллетон.
Стоп, стоп, стоп!
Возвращаемся в бар.
– …сам, сам я, – пробубнил Адам и, сползя со стула, поплелся к выходу.
Дальше он ничего не помнит.
Возвращаемся в квартиру.
Адам делает вид, что все под его контролем, но сам себе робким шепотом задает вопросы: он со мной пошел домой? где он спал? Но самый главный вопрос он даже себе в уме не задавал – боялся. Хотя, если все уже произошло, то интересно как. Говорили мне свыше: не любезничай с незнакомыми дяденьками в барах, ресторанах, подвалах, лесу, на необитаемых островах, пляжах, и если уже это случилось, то не приводи их с этих мест к себе домой.
М-е Веллетон стоял в халате, наверное, Адамовом и ел яблоко, наверное, тоже адамово.
– Здрасьте! Как спалось? Вы мне гороскоп не обещали составить? – наобум спросил Адам, так как все было под его контролем.
– Вы будете жить долго.
– Хороша новость. Зачем мне жить долго, – мне интересно кáк я буду жить.
– Откуда я знаю, я же не гадалка.
Теоретически Адам должен был будировать, но практически он извинительно улыбнулся и, подумав, что жить ему еще предстоит долго и, возможно, нудно, решил повеселиться, и просто так, смеха ради, и, наверное, от неведения, происходящего в его голове и в его квартире, от злости на головную боль или на то, что еще вчера не поставил пиво в холодильник, нанес г-ну Веллетону апперкот и после этого сказал вслух:
– Пиво, наверное, уже остыло.
Но, повернувшись, после того, как повернулся и достал пиво из холодильника, увидел перед собой м-е Веллетона в черном фраке и червленой бабочке; лицо бледноватое на вид и шершавое на ощупь смело улыбалось и выражало снисхождение; руки были выложены за спину; и если он сидел бы за ломберным столиком, то масть пик была бы основной, ну, в крайнем случае, еще одна полногрудая черва, и то на три четверти затерявшаяся в розоватых ладонях Ефросиньи Евграфовны, даме, пытающейся заманить м-е Веллетона, приехавшего из столиц, завтра на ночного ерофеича, ну, в крайнем случае, на вечерний морковный кофей.
Адам смущается, поворачивается еще раз, подходит к окну и забывает о м-е Веллетоне. На скамейке автобусной остановки он видит Форточку. Правее сантиметра на два, если карта масштаба 1:2500, Помидоров Павел Павлович, идущий по направлению к кафе; на правой брючине продольная складка сантиметров в тридцать, на рубашке, что под войлочной лоснящейся курткой, безликие полоски. Улыбается Помидоров широко. Он вспоминает, как вчера на… (неважно где) остроумно пошутил и готов был ещежды, но его перебила Тряпкина. Он воображает себя начальником и тут же переводит Тряпкину в уборщицы, но и там она путается под ногами. С такими думами Помидоров проходит мимо Форточки в метрах пяти. Осень, но на Форточке тем не менее футболка, футболка коричневого цвета, если этот цвет, конечно, можно назвать цветом. Тем временем подошедший автобус увозит Форточку, так и не дав Адаму различить Форточкин пол. Помидоров удаляется, постепенно приструнивая свои фантазии, а Тряпкина, почувствовав зыбкость карьерной лестницы, которая может свести и вниз, становится сдержанней. Еще мелькали Витринов, Поребрикова, Каштан С. С. и, наверное, Иванов(а), но они не были замечены Адамом в полном объеме. Подуло. Адам закрыл форточку и отошел от окна. Осень исчезла. Пестрое покрывало, наброшенное на кухонный диван, его обрадовало и успокоило: тут психоаналитики брызжут слюной и пастельными эпитетами, требуя избавиться от забиячливых расцветок. Адам сел на диван, налил пиво в бокал и между прочим подумал, что прошло уже больше года, как Лили уехала на Лейте.
А что он? Он ловил бабочек, выращивал лилии, а лишившись ребра в одной из драк на свадьбе своего индийского друга, остепенился и обзавелся женой скромной и послушной, и звали ее Сунити. А вот и она:
– Это ты рано встал или я поздно проснулась?
– Ответ будет иметь какое-то значение?
– Нет…
Но автобус остановился через десять метров – сломался, и Форточка, и другие смешные пассажиры вышли и рассыпались по тротуару. Вот, например, Хомбург метнулся ловить такси. Он плюхнется на заднее сиденье, бережно кладет торт (аж по девятьсот рублей!) слева, собственно, сначала кладет торт, а потом плюхается на сиденье, закуривает сигару (он останавливает такси, где можно курить сигары) и упирается взглядом в окно, хотя аттрактивность вида за ним не востребована, и поэтому оператор смазывает городской пейзаж, иногда вставляя крупным планом лицо и шляпу Хомбурга. А Форточка продолжает сидеть на скамейке.
– Закрой плотно форточку, а то открывается. Мне что-то холодно. Внутри, – попросил Адам.
– Ты завтракал.
– Да.
– Это не вопрос… Я пойду в церковь, сегодня хочу пойти в церковь.
– А что там сегодня?
– Что-нибудь да будет. За тебя помолюсь.
– Зачем?
– Ну, мало ли. Ах да, тебе телеграмма пришла вчера, странная какая-то.
– Что там?
– Там два слова: спаси меня. Без подписи и без обратного адреса.
– Она как всегда опять куда-то влипла. Суни, мне надо на Филиппины.
– Надолго.
– Может быть.
– Это не вопрос.
– А это и не ответ.
– Только, Ада, не на всю жизнь.
– Ладно.

Как ветер приносит клочок истоптанной бумажки к автобусной остановке и дальше гонит по тротуару к неизвестности, но в фантазиях предсказанной, так и г-на Вье-Приманского прибило в аэропорту прибытия к фонтану с дракончиками по периметру (толстозадого, как в Голотобе, амура посередине не было (не было и осени – ну ее!)) и понесло дальше, сначала в бар, потом к таксистам, дальше в подобие книжной лавки, и если бы кто-нибудь следил за ним, то он ускользнул бы еще в аэропорту отправления, юркнув, так как опаздывал, без очереди в лапы таможенников, и через мгновение уже взлетал, успев блаженно выдохнуть только один раз перед тем, как услышал искаженный техническими средствами приглушенный голос стюардессы, появившейся впоследствии в малиновом переднике, или как он там называется?
Но книжная лавка, бар, да фонтан это всего лишь предположения, так как даже таможенники ничего определенного сказать не могли: Ну, вроде был такой Эдам или Адам, а вы уверены, что он вообще был? И Вье-Приманского замечают только по возвращению, у подъезда, когда он выходит из такси с женщиной в плаще ожинового цвета, грубо-синих перчатках и, мелькавшей в косе голубой ленточке. Но они не сразу заходят в подъезд. Мнутся, шепчутся, очень внимательно слушают друг друга, делают восхитительные паузы, отвечают, эстетично жестикулируя, на них приятно смотреть, иногда проскальзывает мягкая улыбка, будто легкий вечерний ветерок, соглашаются и вдруг моментально исчезают за дверью – это версия наблюдающего. На самом же деле, следящий отвлекся на проходящую мимо девушку, пахнущую свеженанесенным макияжем, а тем временем Адам со спутницей медленно открывали дверь и входили в парадное.
Они продолжали о чем-то разговаривать, поднимаясь. Нет. Широкая лестница, скругленные ступеньки и короткое подъездное эхо двигались, а они стояли.
– А что это мы стоим? – сказал Адам и опустился на диван-забияку.
– Пить хочу.
– Молоко от ветхой молочницы будешь? В сочных лугах, чуть свет, она уже доила, сидя на корточках, ведьма на поганке, скрюченные пальцы проворны у набухшего вымени. Мычанием встречала ее привычный приход скотинка, шелковая от росы. Бедная старушка, шелковая коровка – такие прозвища давались ей в старину. Странница, низший род бессмертных, служащая своему захватчику и своему беззаботному обманщику, познавшая измену обоих, вестница тайн и недоразумений. Согласна ли ты со своим будущим образом?
– Перестарался… но молоко буду.  
– А я еще пиво. Опять форточка открылась.
– Какой шикарный вид из окна.
– Что там шикарного?
– Улочка. Мощеная. Человек катит тачку с помидорами.
– Закрой форточку.
– Давай садиться к столу.
– А вот и моя жена, Сунити. А это Лилия.
– Можно Лили. Здравствуйте!
– Здравствуйте!
– Что в церкви было?
– Молилась. Батюшка о тебе спрашивал – не по-божьи, а как-то по-отечески. За что он тебя любит? Ты и в церковь-то не ходишь. Не будешь ходить, так прогневается.
– И что он сделает?
– Выгонит из рая.
– А что, мы в раю?
– Мы идем к нему.
– Так значит мы все-таки не в раю?
– Когда ты попадешь в ад, ты поймешь, что и это рай.
– Рай тогда есть рай, когда есть свобода, – встряла Лили.
– Свобода ведет к греху.
– Запреты тоже ведут к греху – их, в конце концов, захочется нарушить.
– Не надо путать свободу и вседозволенность, – сказал Адам.
– Надо слушать Бога, и воссоединиться с его волей, тогда вы поймете, что такое настоящая свобода, и вход в рай будет открыт.
– То есть человек без бога ничто? – спросила Лили.
– Он без Бога гибнет.
– Как же я до сих пор живу?
– Но вас пришлось спасать.
– Не богу же.
– Это бог послал Адама, даже Адам этого не почувствовал, я почувствовала, – говорила Сунити и накладывала кхади. – Я молилась за вас, – продолжала Суни и разливала квас по кружкам. – Я верила, – закончила она и водрузила на стол вазу с яблоками. – Садимся за стол, давайте и плоть порадуем, я еще сегодня не ела.
Помидоров Павел Павлович возвращался домой уставший, помятый, сморщенный. Завтра, так вообще, на работе из него все соки выжмут – он чувствует.
Начинало темнеть. До этого смеркалось. Еще раньше начинало смеркаться. Сейчас и вовсе стемнело. Тьма плотнела, и пропорционально приобретала свое звучание тишина. Мерещились одинокие фонари, не фонари даже – так, фонарики, тусклые вакуумные лампочки – если точнее, огарки какие-то, но и это через некоторое время поглотила ночь.
Наступало воскресенье.
– А еще я приготовила яблочный пирог.
– Я не хочу, – сморщился Адам.
– А ты попробуй, вдруг захочешь.
– Я попробую, – сказала Лили.
– Вы, женщины, всё готовы пробовать. Зрители есть. Давайте, устраивайте спектакль. Режьте тыкву. Высасывайте внутренности. Одевайте маски и танцуйте, тряся безизъяновыми животами. И попадаются плоды сомнительные и взметаются ввысь травы подозрительные, и соблазн окутывает неразумными страстями, но вера как предпосылка к познанию вам неизвестна, и вы фальшивите и краснеете, в вас просыпается стыд – откуда он появился? Вас овивают сомнения; ползут по лодыжке, коленке, выше, мимо несуществующего пупка; какой срам, – думаете вы, – зачем я решилась, попробовала зачем? но вы просите еще, еще и еще…
– Еще две текилы. Ты же будешь, Ада?
– Да, и еще, Эдик, холодной говядины, и сочком ее лимонным взбрызни.
– Лимонным – вкусно? Может, ананасовым? – спросила Лили.
– Нет ананасового, Лили.
– Ты спрашивал?
– Знаю.
– Податливый вечер, или даже ночь.
– Да… воздержанная.
– Послушать надо.
– Некого пока. Скоро «Дети Пикассо» будут играть.
– Их надо.
– Надо… Мне надо утром улетать...
– Улетай.
– Дня на три. Есть два варианта…
– Нет, я останусь.
– Смотри.
– Смотри, м-е Веллетон.
– Ты его знаешь?
– На Лейте познакомились.
– Откуда ты знаешь, что я с ним знаком?
– Он рассказал.
– Чýдно.
– Да, он чудный!
– Эдик, лучше ананасовым взбрызни, а лимон рядом положи.
– Так ананасового нет.
– Да ладно… недавно привезли.
– Ах, ну да.
– Слушай, Эдик, а этого Веллетона здесь давно не было? – спросил Адам.
– Давно, да уж более года, наверное.
– Сегодня первый день?
– Вроде, первый вечер.
– Первую ночь.
– Правильно.
– А сейчас, господа, перед вами выступит м-е Веллетон. М-е Веллетон, прошу на сцену.
– Фокусы будет показывать что ли?
– На барабанах играть, наверное. Как он на барабанах играет! Ада, а где наши текилы?
– Сейчас будут.
– Доброй ночи, дамы и господа! Барабаны, на которых я сейчас буду играть, называются тагипаа. Они покрыты кожей ящерицы – я даже не знаю, как она называется, в два слоя, отстоящих друг от друга от пяти до десяти сантиметров, в зависимости от диаметра шариков, находящихся между слоями. При ударе шарики, которые в свою очередь заполнены малюсенькими корневыми кораллами, прыгают и издают дополнительные звуки – эффект вы сейчас услышите. Создается впечатление, что играет человек двадцать как минимум. И еще четыре обычных тумбадора, которыми держится основной ритм, пока шарики развлекаются. Ну что, вы готовы к музыке из шибальбо, которая исполнится маленькими и проворными чертиками?
Кулисы расползаются, и на сцене появляется целая сутолока всевозможных барабанов. Кажется, что они еще мечутся по сцене, пытаясь занять каждый свое место – и это так. Это так смешно! По какому принципу они выстроились? Два пузатых, рядом тубус, дальше талия, хрупкость которой кажется мнимой, строгие плечистые джентльмены чуть поодаль, в середине классика – фрак с бабочкой, и справа чан, наверное, для жертвоприношений с двумя люльками по периметру. Угомонились. Стесняются. Особенно пузатенькие – первый раз на сцене. Крепыши! Тубус завидует им, но у него есть гордость – он отодвигается ближе к талии. Талия хмыкает: хм! Зачем ей студент всякий, хотя тубус может такоооое вытворить. Иногда после выступления приходят знакомиться с ним: как, мол, тебя называют? А вот так, – отвечает он. А плечистые аристократы не обращают на талию особого внимания: быстренько рецепт выпишут, не взглянут почти, так, кивнут, если что; иди, иди, Прасковья, не задерживай остальных, если хуже будет, не торопись, дорогуша, ко мне; соль, которую я дал тебе, раствори в тепленькой воде-то, да пей, болезнь у тебя легкая, воздушная, можно сказать, сама улетучится, а кровь горлом, так это ж к лучшему, к выздоровлению, ступай, ступай. Но талия не в претензии, рядом встанет, смотрит на них, на их белые перчатки на их черном теле, и понимает – никакие они не джентльмены, вот чан, хоть и неуклюж, но как забасит, что все ленточки, пояски и шнурки в разные стороны, оголяет ее его рык, ничего она с собой поделать не может, и только под утро, пока нет и теней, убегает в маленький свой чуланчик, который м-е Веллетон называет чехлом.
И еще м-е Веллетон дышит огнем. Настоятель был против, а чертик был напротив не против. Так рождалось огненное шоу из жерла м-е Веллетона, сопровождаемое ритмом тагипаа и тумбадоров.
Кругом стоят столы, за столами пуговицы, подошвы, нитки и ткань, ткань, ткань, дым, дым, дым. Плотность сизости восхищает и пугает. На нее ничего не вешают, но крючки с каждой выкуренной пачкой добавляются. Сквозь все это проглядывает человечина – добрая и пьяная. Гудит; жует, чавкая и не, улыбаясь и хмурясь; пьет, пьянея и не, смакуя и морщась; уходит, качаясь, пешком и не; улыбается, лезет целоваться, добивается своего, лезет под воротник, ремень, молнию, добивается своего, стонет, пытается достичь оргазма, добивается своего… и моего тоже, облизывается, улыбается, уходит, качаясь, возвращается за стойку.
– Ваша текила… Адам куда-то подевался... Лимончик вот еще. – предлагает Эдик.
– Сейчас подойдет. Спасибо!
– Жарко здесь, да? Вон вы красная какая.
– Это не от жары, это я э… нарумянилась.
– Адам говорил, что вы откуда-то с островов приехали необитаемых или почти необитаемых. Да? – поинтересовался Эдик.
– С малозаселенных, – ответила Лили, что-то кладя в рот.
– И как там?
– Эротично.
– Это как?
– А там ходят все почти голые.
– Рай что ли?
– Можно и так сказать.
– Хорошо. А вы поедете туда обратно?
– Поеду.
– Возьмите меня.
– Не могу.
– Ну ладно.
– Езжайте в Финляндию.
– Не, в Финляндию не хочу. Шофером хочу работать. Троллейбуса.
– Но здесь же нет троллейбусов.
– Вот именно. А там, на островах есть троллейбусы?
– Там тоже нет.
– В Финляндии есть. Там они очень красивые и теплые зимой.
– Там холодно.
– Нет, они обогреваются.
– Я говорю про улицу.
– Улицы широкие, наверное, в Финляндии.
– На улице холодно.
– Холодно. Зимой.
– Летом тепло.
– Да, тепло, но не жарко.
– Иногда бывает жарко.
– В Уганде жарко… всегда.
– В Кении тоже.
– Там уж точно нет троллейбусов.
– Там… нет, – увидев Адама возвращающегося, Лили начала изрекать в его сторону плетение словес, но пока им не слышанные. – О, возвращайся! Наконец-то. Жду тебя. Ты спасал меня, теперь сохрани. Красавчик, блин! Ну и куда ты пропал? – закончила Лили, когда Адам был уже рядом.
– Последствия твоего неистовства исправлял.
– Что-то растерзала?
– Ты всегда что-то крушила, разбивала, рвала.
– Не заводи меня снова.

Было воскресенье, утро его. Лили спала.
Форточка опять сидит на остановке, ждет автобуса. Мизантроп Кузя облаивает прохожих, не видимых из окна или вообще не существующих; какие враждебные люди, – думает Кузя. А куда гонит в этот утренний час Листовского? Он вроде и не торопится; остановится, подумает, перепрыгнет через лужу, будто перелетит, потом дальше; задержится около остановки, но, наверное, передумав ждать автобус, ибо ограничен во времени, перейдет дорогу и поковыляет, переминаясь с бока на бок, в сторону аптеки.
Ветер. Лили спит. Адам летит. Сунити отходит от окна, чуть задергивает занавеску и идет заваривать чай; заваривает; наливает две трети чашки и сразу делает глоток – звонкий и задорный; садится, и руки ее начинают перебирать басмати, до этого высыпанный на большой металлический поднос: вот комочек глины, стебелек, морщинистый ячмень (откуда ты попал сюда?), бурые мучели, камешек размером с родинку на правой стороне шеи, родинка размером с маковку или чуть более. Всё. Перл к перлу. Нос к носу. Куколки. Устроим им промывание. Выведем крахмальные шлаки. Потом топот потопа, ласковые прыжки геенны и рис готов. Он бесконечен. Он настолько бесконечен, что и теней нет. Не бог весть, сколько цедры лимона. Зачем бесконечности тени? Тмина чуток, карри много. Вот она бесконечность аромата. Слышен арахис, молодым ветром поданный. Вкус запомнен. Заполнено утро. Пойду пройдусь. Куплю манго.
Подсолнух. В витрине. Лили будет спать долго. Вот она, завалявшаяся мара. Литературная шлюшка. Все ее писали или хотели. Лили переворачивается на другой бок. Дайте мне вон ту красную коробку какао. Все в ваш пакет. И вот это. Кожа белая, будто она сама вся из гипса. Ощущение такое, что душе в этом теле неуютно. Но тело-то не выбирают. Кузя, на, на. Подкрепись, а то весь день лаять предстоит.
Суни чувствует, как сыреет воздух, как вскипают волны, как напрягается ветер перепадами своих давлений, теребя предпоследний зубчик объявления с телефонным номером, а последний – прилип; она видит, как утренние сумерки пытаются быть яркими, но им не хватает опыта, как облака надевают серые маски, как нервничает лужа, нагоняя на себя рябь, как хмурятся лица; и наконец, она слышит шлепки молодых капель и закрывает форточку – все-таки дождь пошел.
Дождь. Проснулась Лили. Что-то я заспалась. Мурлыкнула, или это была отрыжка, но все равно бархатистость присутствовала; зевнула; посмотрела по сторонам; увидела съежившийся комочек трусов на изнанке платья, свисающего со стула и одну чашечку лифчика на спинке того же стула; села-встала и опять села; хмурясь, начала о чем-то думать или просто что-то вспоминала; туалет, ванная, кухня; приветствия; обывательское начало разговора с Сунити опускается; далее диалог продолжается, но Филлиппова, активно участвуя в нем, улетает куда-то, где видны силуэты; проясняется; это куклы тряпичные; вот и хозяин – шобойник с непроизносимым всуе именем вдувает в них движение, и одна из них я; я начинаю думать, я начинаю понимать, я начинаю понимать, что живу; я выплевываюсь из темноты, я куда-то иду, но невидимые нити не дают далеко уйти, видно, оберегают, но я не собираюсь жить вечно и рву их, ломаю ноги, руки; впрочем, не важно, потому что у меня вырастают крылья; не всем это нравится, и приходится искать других, которые «не все», но они живут далеко, на других территориях; я улетаю на Филиппины, оттуда еще дальше, еще; там свобода, но свободы много, и она превращается сначала в хаос, потом в ад, привязывая к тебе нити, и приходится начинать все сначала.
– И как ты собираешься жить?
– Отращивать новые крылья.
– Надо чтить создателя, он знает, как жить, и как не надо.
– Откуда?
– Он все знает.
– Послушай, Суни, ты прекрасный человек, хорошая, наверное, жена, но твоя покорность вне моего понимания. Если бы все так жили, не было бы ни науки, ни искусства, собственно, на этом все и стоит, так как люди не выражали бы свои мысли, которые очень часто шли наперекор религии; все молились бы и до сих пор ходили бы в плесницах и хитонах, пекли хлеб в глиняных печах, пили противное, теплое пиво и добирались из Мамуково до Нукуалофы месяцев восемь, если вообще эти географические поселения знали бы о существовании друг друга. Вот и Адам. Адам, скажи… эээ… скажи чего-нибудь.
– Муха.
– Вот она первозданность, что первая пришла на ум. Кто-то сделает из нее сказочного кумира, кто-то просто раздавит, кто-то посредством ее сотворит хаос.
– Хаос – это упорядоченное движение каждой единицы, но направления у них разные.
– Полюбуйтесь-ка, хаос состоит из множества порядков.
– Да, это так эстетично, Ли.
– Можно сказать, что это деградация порядка.
– Это бессознательное нарушение порядка.
– Значит это грех.
– Нет, это же не преднамеренно сделано.
– Если ты вступил в нечистоты, то ты в любом случае испачкался, независимо от того, случайно или нет.
– То есть этики здесь не существует?
– Существует правило.
– Это древние законы.
– Будь внимателен. Засмотрелся, потерял концентрацию – кара.
– Лилиана, выходит, что справедливость как понятие отсутствует? – вмешалась Сунити.
– Должно отсутствовать. Справедливость, как и медицина, как и вера, дают шанс слабым. Ну, может, иногда жалость заменить их – приютили, защитили; выжили? нет; или да? а что толку; все равно через некоторое время силы покинут их, и гуманность превратится в издевательство. Почему-то лошадь или собаку раненую или, выбившуюся из сил, пристреливают, а человека в такой же ситуации заставляют мучиться, говоря: страдай, страдай, ведь ты же человек, ты же выдумал эти слова, назвав их в честь себя же – человечными. Скука. Мне так хочется жить. А теперь без «так», а потом без «жить», и наконец, без «мне», просто хочется и все. Мы не успели позавтракать, вернее, пообедать – басмати с красным перцем. Сунити ушла на какие-то занятия. И опять Адам вел себя в постели по-мещански: Ли, сверху должен быть я. Скука.
– Лили, а мне-то зачем вы это рассказываете?
– Вы, Эдик, можете слушать. А я что-то пьяна, щепотку пьяна, ну ладно – две щепотки… А Адам остался дома готовить какой-то доклад. Скука. Я вот учу местных жителей, там, на островах, жить беззаботно, весело…
– Они разве не живут беззаботно, и этому надо учить?
– …и с пользой. Да, этому надо учить. А они живут безалаберно.
– Святые к ним являются?
– Что? Святые? Какие еще святые?
– Которые могли дать им совет, и они бы задумались, что живут безалаберно.
– Хм… конечно, нет. Вот галлюцинации у них постоянно, что одно и то же, вследствие разных причин: голода, курения и жевания наркотических трав и листьев, болезни, а святое им никогда не явится. Им будет являться кто угодно, но святыми они их не воспримут, даже если им объяснят, кто это такие. Святые – это элемент мнимого самоутверждения или просто утверждения. Да и стать святыми у них никто не может. Святой в нашем понимании кто? Безгрешный, непорочный. Они все непогрешимые и в то же время порочные. Вспыльчивые, могут съесть тебя, но добрые. Игривые. А здесь скука. Наливай текилу.
– Выпить хотите?
– Правильно.
– Что правильно?
– Правильно мыслишь.
– А я меренгу съем. Люблю. Свежая.
Липкая, белая, обмякшая масса пачкала плоть, обдавая сиюсекундным холодком предгубье; часть слизывалась языком, часть отиралась салфеткой, но через некоторое время все повторялось, пока креманка не стала пуста. Вье-Приманский сделал ненужное движение, то есть последний раз облизнул губы, сглотнул сладкую слюну, неприметно вздохнул-выдохнул, рукой откинул назад волосы – они вернулись в прежнее положение, посмотрел на профиль какой-то женщины, сидящей за соседним столиком, вернул взгляд на прежнее место – перед собой и негромко начал:
– Доклад мой будет недолгим, точнее сказать, кратким. Вы, наверное, знаете, что в пустыне Намиб обитают жуки тенобриониды. Знаете? (Нет). Громче. (Нееет). Не слышу. (Нееееееет). Хорошо! О них и пойдет речь. Эти жуки, как недавно удалось установить, могут взрываться, а что заставляет их это делать, пока неизвестно. Сила взрыва раза в три больше силы взрыва ручной гранаты, то есть где-то шестьсот граммов в тротиловом эквиваленте. И еще одна особенность тенобрионидов – они могут смеяться, не улыбаться, а смеяться. Как вы понимаете, с ними трудно работать, так как они неизвестно, когда могут взорваться, поэтому и такие скудные знания о них. Их даже трудно поймать живыми. Уже погибло семь сотрудников и один случайный прохожий. Вот и первая записка, прочтем: сегодня, сон, минет, восемнадцать десять, мыс, бордовые волосы. Это еще раз доказывает, что сон – это добровольный обморок, еще и еще раз. Еще записка: версия взрыва? Отвечаю: версий несколько: от жары, смеха, смеха ради, соблюдение демографического баланса, от неопытности до управления кем-то, и взрываемые ими же. Пить что-то хочется. Пойду попью… Нет, сладкое не хочу. Это текила? Подойдет. Ну что, Лили, не долго читал? Эдик, пока я говорил, бутерброд засох, замени. Все, господа, я закончил.
– Лаконично, – сказала Лили. – Ты что, сбежал?
– В подробностях говорить нельзя. Я говорил. Говорил, а потом просто ушел. Иду. Был день, переходящий в вечер…
Был воскресный вечер.
– (продолжение) …Стемнело, пока я дошел до парка. Сорвал или подобрал пару желудей, снял с них шапочки, а затем выбросил… и шапочки тоже. По пути зашел в зоопарк одного животного. Пробыл там пятнадцать-двадцать минут. Бессмысленность моего маршрута достигла апогея. Я запомнил, что наступил на кленовый лист, который пытался переплыть лужу. Туда-сюда сновали люди. Человек в шляпе садится в такси. Рядом с аптекой бабушка продавала помидоры – последние, поздние, мягкие, со старческими гримасами. В аптеке было видно, как моют полы. А на остановке сидела женщина с квадратным лицом и с не застегнутыми пуговицами на пальто. Я смотрю на свое окно: опять форточка открыта (наверное, Суни на кухне), надо починить. Поднимаюсь к себе в квартиру. А вот и мы. Сунити, у нас гости. Это – Эдик, а это Жорик – Георгий Лабардан и, скупая на слова, но не на мысли, пышная мадам Плеткина, она же Лариса, ну Лили представлять не надо. Я иду темным коридором на кухню. Веду за собой гостей. Кухня большая. С двумя пестрыми диванами в одном углу и круглым столом – в другом. Об остальных двух углах ничего особенного сказать нельзя. Эдик становится возле окна, облокотившись о подоконник. Лора смотрит на старика с трубкой в руке и грустным взглядом; картина ей кажется не законченной, но в течение вечера она несколько раз берет паузу, чиркая взглядом то по морщинам, то по обвисшим уголкам губ, то по зрачкам разных диаметров, что создавало иллюзию искусственного глаза, если, конечно, это была иллюзия. Лабардан достает пиво из пакета, потом принимает очертание дивана и, возможно, его характер. Лили, скрестив ноги, усаживается на подоконник второго окна – за ее спиной синяя осень. Сунити копошится в холодильнике-шкафах-кастрюлях, около раковины-стола-плиты-печи, успевая слушать гостей и мило улыбаться. Я на это смотрю, и незаметно от гостей и, похоже, от себя перебираюсь в Антананариву, затем в Амбатусуратру, благо они рядом, и вдруг меня охватывает лень, лететь никуда не хочу, и возвращаться тоже, но чья-то рука в моих штанах заставляет меня очнуться.
– Чего ты испугался, никто ничего не видит. Ты говори, говори.
– А где Суни?
– Она ушла уже давно, в комнату. Жорик, Эдик тут.
– …и довольно скоро, – закончил фразу Жорж.
– Может быть, – продолжал диалог Эдик.
– Я, конечно, сам не уверен, но все идет к тому.
– Возможно.
– Ну, вот и я об этом говорю.
– Дааа.
– Будем искусственную делать.
– Это не то.
– Может, лучше будет.
– Натуральная лучше.
– Ну, конечно.
– Намного.
– И вкус будет не тот, наверное.
– Наверное.
– Привыкнем.
– И забудем настоящий.
– А всего-то чуть-чуть требуется.
– Да. Но привыкли.
– Вкуснее.
– А можно и отвыкнуть.
– Во многих случаях она незаменима.
– Точно.
– Давай, еще пива.
– Давай.
– Адам, у тебя есть соленая рыба? Таранька, лещ, селедка на крайний случай.
– Лабардан есть.
– Что это?
– Треска без хребта.
– Отлично!
– Я продолжу?... Так вот, я обычный человек, самый обычный, но почему мне все легко дается? Я не какой-нибудь одаренный, простой я, Лилу. Но ко мне приходят и говорят, что ты выиграл пятикомнатную квартиру, так как выигрышный номер совпал с номером твоего паспорта; почему-то в экспедиции бабочка, которую мы пытались поймать всей группой в течение почти месяца, садится ко мне на руку, и то, когда я остался в лагере дежурным, то есть совершенно не в том месте, где ее искали, и тем более я ее и не ловил; почему-то, когда во всем доме нет воды, а мне, страх как надо искупаться, из крана вытекает горячая вода; почему еще сотня «почему-то»? Это и везением уже не назовешь. Не знаю, почему я тебе это рассказываю, но буквально сегодня, идя на доклад, меня и еще человек шесть на переходе обрызгала машина, пролетев по луже на приличной скорости. Так я каким-то образом был не тронут грязью. Мне стало жутко. Я когда-нибудь специально прыгну с небоскреба, и посмотрим, что будет. У меня ощущение, что живу я уже очень долго. Если бы мне сказали, что эти дети или вот эти – твои дети, но они старше тебя, некоторые умерли, то я бы не удивился. Еще я не помню своего детства. Вообще не помню. Я помню, что помнил его, но сейчас не помню. Это как сон – помнишь, что вúдел, но не помнишь, чтó видел. Такого чувства нет, что я был кем-то в другой жизни, как сейчас модно представлять. Долго жить, наверное, трудно, а жить, когда все получается – не интересно. Нет, я знаю, почему я тебе рассказываю – все это началось тогда, когда ты уехала. Карим дал мне лодку. Я поплыл. Лотосы. Ты летела. Я заплывал далеко, надолго. Жажда. Пил дождь. Иногда высаживался на берег. Лотос вял. На берегу. Я мастерил скамейку. На ней приходили посидеть Эрнест из рыбной лавки, Люцеваг из соседнего пургатория, бедный гончар из Вормса, Лоом из третьего подъезда, белый хамелеон-дальтоник. Они были одиноки. Я разбил лодку. Быт начал принимать формы умиротворения. Мы рожали детей. Ты уже в изумрудной стране. Каждый прибивал дощечку к скамейке.  Она росла. Большая семья из Индорока, кто-то из макрокосмоса, пастельное подобие человечков из безумья тараторящей Айгуль – все уместились. Я бродил. Я думал. Я мирно истязал себя, придумывая лабиальные слова, фразы, и тут же забывал. Я не мог их произнести. У меня не было губ. Я страдал. Ах, я страдал! Что, мне в святые податься? Я изучал агиографию и понял – все святые мазохисты. Почему жизнерадостность отрицается? Ладно. Мне бы…, – не закончил Адам.
Жорик и Эдик, услышав несколько последних предложений из монолога Адама, переглянулись; Лара, что-то чертившая в уме, пока что простым карандашом, дабы иметь возможность стереть, уставилась на Лили, краем уха зацепив чуть ранее Адамовых святых и мазохистов; она попыталась связать два эти слова, вслушиваясь в дальнейшие фразы, но Адам замолчал; Лили улыбалась и жадно смотрела на него. Он смотрел в пол. Пол изворачивался, подсовывая то ножки стола, то кусок сыра с прикусом, то лодыжки Лилу, то колени Лоры – бесполезно. Взгляд вторым зрением, или третьим, или, вообще, седьмым видел и ножки стола, и огрызок сыра со следами зубов, и лодыжки с коленками, но блуждал исключительно по паласу, отожествляя его с полом. Все, ждавшие продолжение от Адама, постепенно стали терять интерес, мол, оговорился, да и ничего особенного, правильно, может, еще что-нибудь скажет, хотя где-то там, в глубине копошилась надежда интерпретации этих слов. Каждый думал, что, может, кто-то задаст вопрос, зародив, тем самым, диалог, но все молчали, Ж. и Э. переглядываясь, Лара, уставилась на Лили, Лили жадно улыбаясь.
– …руки твои – я сумел бы сваять глазища любимой в вулкане ресниц, – очнувшись, выдал бодро Адам после скомканной фразы и более монотонным голосом продолжал. – Бросали мы как-то жребий, выпив перед этим прилично, кто подойдет к невесте, к первой попавшейся невесте, завтра перед загсом и признается, будто он ее любит, и попросит не выходить замуж при женихе; она жениху начнет доказывать, что в первый раз видит этого идиота, но это наоборот усилит эффект; жених набрасывается на него, потом на невесту; у всех паника, жениха оттаскивают, а, вытянувший жребий, в суматохе исчезает. Наконец-то не повезло, думаю, т.к. жребий пал на меня, но не тут-то было. Видно, жених был настолько придурочный, что невеста поняла, что доказывать что-либо бессмысленно, да еще и опасно, и тоже рванула ползком из загса; настигла меня, впихнула в свадебную машину и привезла в какую-то квартиру (свою-не свою), из которой мы не выходили три дня. Чуть было не женился (тем более у невесты и платье уже было). Где-то в душе и не только, невеста Даша была рада, что не вышла замуж, потому что ведала о минусах жениха, но, зная его вспыльчивость и самую позорную болезнь не свете – ревность (кстати, вот уже два минуса), боялась отказать, да и так не встретила бы меня, мол. Да, mon Amour? Меня потеряли. Думали, меня схватили и увезли, а там, черт его знает, что со мной сделают. Не знали, где меня искать – ждали. Но это нас не успокоило. Нас успокоила Анжела, которая вышла замуж за Веньку, она сказала: Я беременна, и Венька повторил: Мы беременны. И еще она добавила: Он мой. Был ваш, стал мой. Я его без жребия выиграла, своими, так сказать, формами, без фардебасов всяких. В общем, Вениамин пропал. Потом Рома пошел работать в администрацию города – не солидно как-то жребий тянуть. Сава уехал к Ледовитому океану – он бы рад, да далеко. А я один не вытяну, мне же всегда везет. Ну что, Лиличка, пойдем погуляем по холодному, мерзкому, осеннему городу, чай, забыла, что такое осень?  (Что?). Осень – это насморк, все хлюпает, течет, все противно, лечи, не лечи, все равно пройдет через неделю, а осень поболе. Но прелесть и в этом есть. (Какая?). Я вру. Городская поздняя осень – это промокший бомж, нет – это смеющийся, промокший бомж, опять нет – это смеющийся, промокший бомж, пытающийся побриться (муж.) или накраситься (жен.). Шинельная наполняется теплыми вещами: куртками, пальто, шапками, шинелями, шляпами, шарфами, рейтузами, перчатками, свитерами, кальсонами. Чичер. Ветер. Осень может обжигать. Пошли?
– Я люблю лето, черные молодые тела, солнце, отсутствие гардероба, бормотание на незнакомом языке, море. Люблю запускать руки в плавки, нарушать покой, выпускать на волю фаллос, играть, допускать к себе, в себя, терять сознание. Я люблю, разбросанные по морю острова, их независимость. Я не упрусь в какой-нибудь забор, не буду стоять на переходе, шлепать по грязи, слышать кучу ненужных звуков, терпеть не буду духоты офиса и правил, чтобы угодить клиенту.
– Я тоже люблю лето, – Эдик сказал.
– Я тоже, – Жора.
– И я, – сказала Плеткина.
Еще многие выказали любовь к лету, даже один эскимос, возведя глаза на небо к нетеллурическим богам, но боги в это время ушли на обед. Интересно, что едят боги? Какие-нибудь неземные блюда. А какая пища может быть на небе?
Аптека еще работает. Что-нибудь от бессонницы. Мандрагора подойдет? Я не знаю. Вот оно будущее. Не спится. Гости разошлись. Сунити успела родить трех сыновей. Они по-мифологически оказались бездушными, самонадеянными и уязвимыми. Она хорошо действует, сразу уснете. У меня бабушка ее принимает. Пустыня Намиб покрылась зеленью – изменился климат; тенобриониды исчезли или самоликвидировались. А ваша бабушка кто? Эхо длится – кто, кто, кто, кто? Какой-то алькасар, а не аптека. Дворцы рушатся со временем, а эхо остается, скитается. Оно нарушает ощущение одиночества. А бабушка моя – водопроводчица… была, сейчас просто бабушка. Пейте настой мандрагоры. Его пил король VI. Спокойной ночи!
– Спокойной ночи!
– Пошли, Лилу. А вы еще тут долго?
– Надо бокалы собрать, деньги сдать, – ответил Эдуард. – В зале прибрать, – отозвалась на вопрос Лариса. – Закрыть бар, сдать под охрану, – будто отрапортовал Георгий.
– А мы по осеннему городу прогуляемся. Ветер стих. Лили Пензу покажу.
– Все хотела спросить, а зачем ты в Пензу переехал?
– Покорять.
– Покорил?
– Забыл.
С вас столько-то и столько-то денег. Сигнатурка внутри. Не переусердствуйте. Сон в явь перейдет, не заметите. Но мы же уже попрощались с вами. Вы расплатиться забыли. Да, да, да.
Не заметил, куда это мы свернули? Темно. Где фонари? А фонарей здесь никогда не было. Были, но давно. Спасибо, что прояснили. А что толку. Да это и не улица, это дорога внутри квартала. Сейчас они выйдут, наверное, на Средне-Посадскую… Точно.
– Одна из первых улиц города… Видишь, слева огромный камень. Там был дом купца Кознова, где останавливался Пугачев… Всё магазины и магазины… Кафе «Бозы». Наконец-то там перестали резать салфетки на четыре части. (В смысле?). Экономили. (А-аа). Бозы – это те же манты, только по-дунгански. Есть такой народ в Средней Азии и в Китае… Сейчас сворачиваем на Нагорную, а там на Нижне-Посадскую к Троицкому монастырю. В одно время здесь были кулинарное училище, гаражи, жилые помещения, мастерские какие-то. Монахинь часть расстреляли, часть посадили, остальных разогнали… Тихо как, когда машины не проезжают… Я в Пензе, еще до того, как переехал, был на свадьбе подружки моей подружки, город не понравился. (Чем?). Всем… Ходили в бар вечером, за день до свадьбы. Три девчонки и я. Пустозвонки. Тра-ля-ля. Тра-ля-ля. Танцевать пошли. Тра-ля-ля. Хи-хи. Ха-ха. Так весь вечер. Тебе с нами скучно? Нет, что вы, мне интересно слушать вас. Первый секс у моей подружки Светки был оральным…  Вот монастырь… Свадьба была в какой-то столовке. Такая же была и еда. На маленьких серых тарелках еле вмещалась котлета с жидким картофельным пюре. Перейдем дорогу… Сейчас налево к Набережной… На следующий день изжога была, ярая такая… Слева какой-то колледж, архитектурный, вроде… Развелись уже… Вот Сура. Пенза в Суру впадает вооон там. А нам налево по Казанской. Обычный город, каких много. Среднестатистический. Примерно с такой же историей, архитектурой, инфраструктурой, проблемами: там надо мост ремонтировать, тут дорогу расширять, здесь найти способы финансирования бюджетных организаций на системы охранной сигнализации, а там-то просто уменьшить количество транспортных нарушений или их статистику хотя бы… За этими домами пивоваренный завод. Обычное пиво… Мы переходим Рождественскую улицу, а нет, давай пойдем по ней… Светка красилась много и делала челку «а-ля Пенза». Чуть было не женился – выкидыш был, потом расстались… Филармония. Алла там пела в хоре. Замуж хотела очень. Колоратурное сопрано. Царицу ночи выводила бестягостно… Опять Средне-Посадская. Мы были там, а сейчас направо. Почти пришли. Не устала? (Не). Мне завтра опять улетать. Надо хоть немного поспать.

– Кто там?
– Это из милиции, насчет ваших соседей напротив. Откройте, пожалуйста!
– Да, да, вижу вас, Пал Палыч. Сейчас…
– Нам из ЖЭУ позвонили. Сказали, что уже третий месяц ваши соседи не платят за квартиру, такого никогда не было, говорят. Я приходил несколько раз – не открывают. В окнах свет не горит. Вы их видели за последние месяца три, Надежда, вроде, Николаевна? Забыл поздороваться. Здрасьте!
– Здравствуйте! Все хотела к вам прийти, да все тянула, то болела, то всяка другая оказия. Они что, соседи тихие. Иногда, конечно, бывают разойдутся. Да это больше Адам, Суни-то тихоня. Хорошая девушка. Не наша, правда, но смирная. В церковь постоянно ходила. Испоредь угощала своими национальными блюдами. Некоторые вкусные, а некоторые фу. Посидим, поговорим.
– Так видели вы их?
– Так вот я и говорю, стучала я несколько раз – тишина. Прислушивалась через дверь, вроде какой-то шелест есть, но не живой. Мож, куда в отпуск, так уж долговато, хотя, если есть деньги, то можно и побаловáться.
– Значит, не видели?
– По-моему, иногда дверь открывалась или закрывалась. Я шасть к глазку – уже зашли или вышли. Так несколько раз.
– Отчетливо слышали?
– Хорошо. Может, это снизу… али сверху. Но вроде у них не такой прихлоп.
– А раньше вы с ними часто встречались в подъезде, заходили к ним?
– Да нет, не часто. У нас, это как его, графики жизни разные. Разве что, Суни зайдет. Бывало я, к ним заходила. У них постоянно воняет какими-то запахами, ладаном и еще чем-то не нашим.
– Не часто – это как?
– Ну, встречу пару тройку раз в месяц.
– А за эти месяца три встречали?
– А что, три месяца прошло?
– Около этого.
– Как время летит.
– Встречали?
– Не, вроде. Вот и хотела зайти, да все тянула, то болела, то всяка другая оказия.
– Будем взламывать.
– Ломать дверь что ли будете? А можно я буду понятой, вам же нужны понятые?
– Пожалуйста. Найдите еще кого-нибудь, можете?
– Да. С пятого этажа кого-нибудь позову.
– Никанор, вскрывай. Только понежней…
Никого нет. В холодильнике испорченные продукты. Холодильник включен. Как будто вышли на минутку в магазин через дорогу. Два конверта: один в коридоре на столике, без марки и штемпеля, с надписью: Аде; другой на полу около входной двери, просунутый, наверное, в щель, специально сделанной для того, чтобы почтальон бросал туда письма; из заграницы, марки и печати не наши, в поле «Кому» написано: Суни и Лили; и одна записка-письмо в кухне на столе, сложенная вчетверо, на коем написано: Адаму и Лилии (последняя буква и или т, неразборчиво), и прижато бонбоньеркой. Иванов, записал? Остальные подробности, если таковые найдутся, внесешь ниже, а я пока ознакомлюсь с содержимым писем.
С какого начать? С конверта без марок и штемпелей, с надписью: Аде – с него начнем:
«Прощай, Ада!
Я уже у тебя, т.е. у вас живу больше месяца, но пора возвращаться в свою жизнь. Мне надо летать, а здесь в среднестатистическом городе я не могу взлететь. Гостеприимство было милым, познавательным и хмельным. Хаотичность, которую ты создавал, была даже интересна. Был даже интересен хаос, наступающий после нее. Можно было слышать нелепые диалоги, но их можно было не только слышать, но и слушать, они завораживали, и как на огонь хочется смотреть, также их хотелось слушать. В этой нелепости было какое-то очарование. Я сама иногда поддавалась ему и несла, черт знает что. Я поняла, что это может быть некой формой кокетства, конечно, более тонкого – не всякий поймет. На человека в процессе галантной несуразности с интеллектуальным налетом, являющейся, в какой-то степени, своеобразным юмором, я не обращала никакого внимания только сначала, но потом я всматривалась в каждый его (ее) жест, взгляд и начинала понимать кажущуюся бессмысленность. Наверное, это не объяснить эпистолярно. Эти диалоги на первый взгляд казались бредовыми, на самом деле были довольно-таки обдуманными и серьезными в своем роде. Это вы делали специально или такая манера выработалась? Я не успела спросить тебя, да и осознала я полностью только сейчас.
За ненавязчивое знакомство с городом спасибо! Музеи, перемешиваясь с ресторанами и барами, наделяли увиденное дополнительными пояснениями. Выставки, спектакли заставляли о себе вспоминать в джакузи, уравнивая душевные эмоции с телесными.
Но все равно здесь скучновато.
Суни у тебя хорошая, добрая. Набожная только слишком. Все отдает на рассмотрение свыше. Так, мол, ему угодно. А если мне так не угодно, почему я должна кому-то, кого не видела, не чувствовала, угождать. Ладно, эдак я могу роман написать. Есть у нее дар убаюкивать бдительность, слабые поддаются, наверное. Как ты думаешь, она знает, что ты ей изменяешь? А до меня ты ей изменял? Зачем я спрашиваю, все равно ответа не услышу. Мы, может быть, вообще больше не увидимся. Хотя нет, мы навеки связаны, я чувствую. Как у кого-то будет беда, мы осознано или неосознанно будем находить друг друга, где бы мы ни находились.
Я час назад, когда проснулась, решила уехать. Тебя нет. Может, это и к лучшему.
Пойду в ванную. Потом приду, допишу. Пришла. Суни тоже нет, уже ушла. Хотела попрощаться. Поцелуй ее от меня. Тороплюсь. В кухню и заходить не буду, посуду после вчерашнего сам вымоешь (ха-ха). Кофе в «Наутилусе» выпью. Что еще, что еще? Что-то должно быть еще. Будь умничка! Пока. Лили».
Во, какая история. Ада – это Адам? Придумают же. Так он это письмо не прочитал. Посмотрим второе письмецо, например, которое не в конверте, вот оно: Адаму и Лилии:
«Адам, здравствуй!
Я решила уехать в Тутикорин. На время или навсегда, не знаю. Не знаю, какая будет реакция у тебя, но боюсь, что положительная, поэтому и уезжаю, когда ты в командировке, то есть завтра. Сейчас ночь. У тебя гости. Я ушла. Лилия уже нагло лезет тебе в штаны. Ты будто не замечаешь. Сознание временно покинула тебя, я вижу. Ты, похоже, опять на Мадагаскаре. Я буду гулять по твоему мосту: ходить в рай и обратно в Тутикорин.
Глупые разговоры Эдуарда и Георгия о соли, раньше о березовых почках, о их цвете, о том, когда они лопаются, как из них вываливается пух и летит, некоторый высоко поднимается, а затем опускается на землю, некоторый сразу падает, и его можно поджигать (какая новость!), заставляют меня беспокоиться о их здоровье. А м-е, не запомнила, как величать, допустим, Желтый, читал стихи:

Крой туч колот – дождь.
Мне завтра заключать брак:
Выбрей вóлоса пука гроздь,
Пень щек блуда наждак.
Деву черную одень в бель.
Грудь выголи студнем гор.
Вымажь бедра в медузы гель,
И пойдем давить сок помидор.

Я запомнила. Ты же знаешь, какая у меня память. И это стихи? Чтобы полностью не завянуть, я ушла.
Пишу. Я понимаю, что с современностью невозможно бороться, надо ее воспринимать, какова она есть, но я не хочу. В Тутикорине по-другому. Но не только в этом дело. Я люблю тебя и хочу быть тебе хорошей женой, нужной, полезной, но кажется, что я тебе мешаю. Ты со мной один раз был в церкви. Я приняла вашу веру, ваш быт, ваши обычаи. Ваши безумные обычаи. Ваш никчемный быт. Вашу сомнительную веру, где служители церкви через одного, а то и через одну треть считают подношения и подаяния личным заработком. В Тамилнаде пуджари тоже этим грешат явно, но там бедность, там не ради наживы, из-за бедности, там это в крови. Я нервничала сначала, потом стихла. Пусть. Думала, это у них принято. Ждала. И все-таки решилась – уеду я. Благословение получила, правда, не с первого раза.
Мне почему-то кажется, что твой ангел опечалится, но твой с моим так сдружились, что я не уверена, останется ли он с тобой или полетит к затерянному раю со мной. И будет у меня два ангела.
Я уеду, живи с Лили. Ты думал, что я ничего не замечала? Твое тело не ведало, что творило. Твоим телом овладел дьявол.
Попугая не забывай кормить.
Передавай Лили привет. Хотя давай я сама. Лили, привет! Будем считать, что основной смысл вышенаписанного Адам тебе пересказал или ты сама прочитала. Не знаю точно, как меня примут в моем родном городе, как расценят мой поступок: в рамках местных традиций – могут не принять, и это в лучшем случае, или европейских: молодец, нечего там делать. Ко мне в семье всегда относились иначе, чем к другим братьям и сестрам, так как я с детства общалась с европейцами и более высшими кастами, хотя мы из неприкасаемых (Адам может разъяснить эти термины, если понадобится); учила русский язык (сама), сербский, ездила на математическую олимпиаду в Москву, играла на валторне. Так что, отпустили меня легко, несмотря на то, что издревле была в роду эндогамия, наверное, и назад примут также. Сари я тебе пришлю – наше, девятиярдовое, ты хотела фиолетовое? и парочку чолливудских фильмов для знакомства с местной южной кинематографией, если это можно так назвать.
С попугаем чаще разговаривайте.
Namaste!
Еще пару слов Адаму.
Ты уже здесь? Вот, собственно и все. Береги себя и думай при каждом пробуждении: какое добро совершить сегодня? Целую. Твоя Сунити».
Вот это да! Выходит, что некая Лили (любовница ли или жена ли бывшая) уехала, и Сунити в Туттуккуду какую-то. А где Адам Вье-Приманский? Бросили его. А может, здесь убийство происходит. И нет на письмах дат. Случайно ль или специально? Интрига появляется. Иванов, запиши где-нибудь: на письмах нет дат, вернее, на двух: одно, которое без конверта, другое в конверте, не обмаранном служителями почты, а третье с датой – почти три месяца назад. Они соучастницы. Пишут письма для алиби. Потом понимают, что ненадежны эти литературные потуги и сматываются. Запомнила, как ее… Суну, стихотворение полностью, я и строчки не припомню, а она, видите ли, запомнила, тем более бред какой-то сочинен, да и прошло времени, сдается мне, не пять минут, как она села после этого писать признание. А Лиля эта, проснулась и вдруг решила уехать – неправдоподобно. Надо третье письмо прочитать и далее решить, что делать. Не пойму, откуда пришло. Ладно, потом разберусь, если понадобится.
«Суни, Лили, прекрасно выглядите! – я надеюсь.
Я на Шри-Ланке. Чувствую себя хорошо. Чувствую себя по-другому. Решил еще в степях Тувы, что не поеду я больше в Пензу. Я вас люблю, но любовь не самое важное в жизни. Важна гармония. Нет у меня гармонии с Пензой, с улицей какого-то К.Маркса в ней, с ржавыми мусорными баками нет, нет гармонии с голыми деревьями, нет и все. А было ли раньше? Я вспоминаю. Не помню. Гармония, как любовь, если появляется, то навсегда. Правда, любовь на расстоянии может существовать (ждут же из тюрьмы, с войны, работы, от любовницы (ка), всю жизнь, с того света), а гармония – нет.
Я не приеду.
Когда сходил с трапа, подвернул ногу. Кто-то не хотел меня пускать на остров: то поезд опоздал на десять часов, то такси сломалось по пути в аэропорт, то таможня не давала добро, а сейчас еще и ногу подвернул.
Я извелся.
Ты – это для Суни – в церковь ходила чаще, чем в магазин. Я изводился, но не знал, что тебе сказать. Сначала меня это забавляло, потом насторожило, и впоследствии я понял – ты живешь этим. Так мы стали жить отдельно, но в одной квартире. Постепенно все разговоры приобретали религиозный оттенок. Я напивался, поднимался на пики, сидел в холодной ванне, дразнил крокодилов, возвращаясь, смотрел в окно и видел одну и ту же картину: остановку, аптеку, магазин, одинаковые и разные лица. В экспедициях я уходил вечером из лагеря и появлялся только утром. Меня искали. Смотрели в глаза. Отпускали. Что они видели там? Там ничего не было. Я начинал говорить бессмыслицу. Они искали смысл. Тщетно. А я находил. Показывал всем. И как всегда это был неизвестный вид, в крайнем случае, редкий. Удивлялись, как это я ловил без сачка…Опять аптека, рядом продают помидоры – уже вялые.
Такое ощущение, будто я был на этом острове. Меня не удивляет, что у ланкийцев белоснежные зубы или вовсе нет их, что гекона можно увидеть не только на улице, но и у себя на подушке, что рис едят три раза в день и, что нет лысых мужчин. Поживем, посмотрим; покупаемся в Индийском океане; попьем арак, красный ром, а там видно будет.
Лили, а ты можешь остаться жить с Суни, если захочешь. Она, надеюсь, не будет против. Хотя ты делала вид, что… Ты просто делала вид, а на самом деле тебе было скучно, я видел. Здесь рядом Мальдивы, тебе бы туда. Там тысячи островов, ты же любишь острова. Бóльшая часть необитаема.
Мне кажется, я был влеком сюда каким-то инстинктом, а его побороть нельзя, поэтому и не прошу прощения за скоропостижный неприезд, за не сделанные комплименты в будущем. За былое радуюсь, ведь мудрый никогда не сожалеет о прошлом, а я стремлюсь к мудрости. Вы ж не хотите, чтобы я был глупцом, хотя и рядом с вами.
Почините форточку. Вызовите плотника. А лучше закажите новое окно. Мне старое нравилось, с резьбой. Но форточка постоянно открывалась. Может, таким образом, окно хотело общаться с нами (что я несу), чтобы мы лишний раз обратили внимание на его узоры, восхищались дородностью рам и патиной шпингалетов. Во всем здоровый эгоизм. Прискорбный случай. Но мы с интересом смотрели в него и находили, что именно тогда, когда мы подходили, Помидорова исподтишка кусал Кузя и, отступив метра на три, лаял и рычал, одновременно виляя хвостом; Помидоров топал ногой, грозя кулаком для страху, но лай не прекращался; или у Хиляковского вырывался из рук зонт, и он за ним мчался по лужам, натыкаясь то на Столбина, то на Рябинина, а потом смущенно возвращался на остановку, делая вид, что не видит скрытых улыбок будущих пассажиров. Заметьте, она никогда не открывалась, когда никого не было дома.
Минут десять назад меня укусило какое-то насекомое, рука вздулась, правая, писать скоро вообще не смогу. Заканчиваю. Никну.
Владейте собой.
Адам».
Вот так да! А кто за квартиру платить будет? Вдруг это письмо написано кем-то из женщин. Сами его тук-тук. Надо отдать письмо на экспертизу, пусть сравнят почерки. Значит Приманский сюда не заезжал, а сразу из Тувы прямиком туда. Хорош! Гармонии, видите ли, нет. Я тут всю жизнь живу, и буду продолжать жить, независимо от того, есть ли у меня гармония или нет. Может, она и есть, только я этого не знаю. А любовь? Прихожу я домой, а там пельмешки горяченькие, значит любовь-то есть. Иванов, посмотри, что там с форточкой на кухне. Закрыта ль, открыта ль? – Закрыта. А пишет, что неисправна. Пудрил девкам мозги. Короче, все друг друга бросили. Но проверить все равно надо.
– Подписывайте, Надежда, вроде, Николаевна. Замок не нарушен, в квартире никого нет, трупов тоже нет, ограблений нет.
– Должны быть трупы?
– Это я так перечисляю, кто мог быть, в принципе.
– Так, где хозяева?
– Уехали надолго, может, навсегда.
– А что с квартирой будет.
– Решать будем, решать. Гармонию искать. Modus vivendi, так сказать, будем устанавливать. Попугая только жалко.

ГуазараCopyright © 2014. Все права гуазары защищены.